— Уходи. — Он махнул рукой в сторону двери; не открывая лица, она поползла к выходу, беспрерывно кланяясь, скуля и подвывая от ужаса.

Рамон ногой захлопнул за ней дверь и бросил взгляд на того, кто лежал на кровати.

— Негус Негуста, царь царей, — с холодной иронией произнес он; старик пошевелился и поднял на него глаза.

На нем был чистый белоснежный халат, но голова его была обнажена. И он был худ, худ до неправдоподобия. Рамон знал, что груз прожитых лет тяжким бременем лег на его плечи, что он страдает от простатита, что его пищеварение полностью расстроено, но болезни никак не сказались на ясности его разума. Ступни и кисти рук, беспомощно торчавшие из-под складок его белого халата, были маленькими и тонкими, как у ребенка. Сквозь желтую восковую кожу отчетливо виднелась каждая крохотная косточка. Отросшие волосы и борода настолько обесцветились от времени, что приобрели платиновый оттенок. На его лице, казалось, не осталось ни грамма плоти, так что нос стал по-орлиному тонким и заостренным. Рот впал, десны обнажились. Желтые зубы были чересчур большими по сравнению с мелкими изящными скулами и надбровными дугами. И на этом изможденном лице светились огромные глаза, черные как смоль, одухотворенные, как у библейского пророка.

— Я узнал тебя, — тихо сказал он.

— Мы прежде никогда не встречались, — возразил Рамон.

— И все же я хорошо знаю тебя. Я узнаю твой запах. Мне знакомы каждая черточка твоего лица, каждый звук твоего голоса.

— В таком случае кто я? — столь же негромко спросил Рамон.

— Ты идешь во главе легиона тебе подобных — и имя тебе Смерть.

— Ты умен и проницателен, старик, — сказал Рамон и сделал шаг к кровати.

— Я прощаю тебе то, что ты делаешь со мной, — произнес Хайле Селассие, Негус Негусти, император Эфиопии. — Но я не могу простить тебе того, что ты сделал с моим народом.

— Отправляйся к своему Богу, старик, — сказал Рамон и поднял подушку с постели. — Этот мир больше не для тебя.

Он прижал подушку к лицу старика и всем своим весом навалился на нее.

Агония Хайле Селассие напоминала конвульсии птицы, попавшей в силки. Худые пальцы бессильно хватали руки Рамона. Он извивался, халат задрался выше колен. Его ноги были тощими и черными, как высушенный табак, а большие коленные чашечки нелепо выпирали под тоненькими бедренными костями.

Постепенно будоражные движения слабели; затем из-под халата вытек маленький ручеек; это означало, что его сфинктер расслабился и кишечник с мочевым пузырем опорожнились. Прошло целых пять минут после того, как старик окончательно затих, прежде чем Рамон поднялся наконец с подушки. Его охватил почти религиозный экстаз. Ни один поступок за всю жизнь не приводил его в такое приподнятое состояние. Его переполняла глубочайшая удовлетворенность; она была и физической, и эмоциональной, и духовной, и в то же время сексуальной.