Людовичи нельзя было отказать в хладнокровии.

Он собирался искупить вину за развязывание войны, развязав другую.

Так поступали тысячи правителей.

Орланду даст Гарнье взглянуть на голову Доминика, а потом убьет его. Красивый жест на огромной сцене. Вслед за чем, по всей видимости, последует героическая смерть, а возможно, и бессмертие.

Иоаннит понимал юношу. Понимал не только его потребность исправить содеянное, но и мучительное напряжение, чары которого перевешивали все остальное. Он понимал, почему за это стоило умереть, и не испытывал никакого желания лишать другого человека такой радости. Но цена, которую в этом случае пришлось бы заплатить Карле, была слишком велика.

Если Тангейзер позовет его к себе, Орланду пройдет сорок ярдов по берегу, и никто не попытается его остановить. Если парень откажется, то с этого расстояния Матиас сможет пронзить стрелой бедра Гарнье, а если повезет, то и мочевой пузырь. А потом уже не будет иметь значения, что у Людовичи в ведре – хоть молоко. Большая сцена погрузится в хаос, момент будет упущен, и Орланду сможет прислушаться к зову жизни, хотя шансы на это и невелики.

Между тем Орланду был уже у подножия широкой деревянной лестницы. Гарнье посмотрел на него и отвел взгляд, словно юноша не имел отношения к его неприятностям. Людовичи находился всего в восьми шагах от причала и от еще одной безрассудной попытки искупить вину. Иоаннит боялся подвергнуть его опасности, обратившись к нему, и в то же время ему была нужна «мертвая зона» вокруг пасынка, смертельная для каждого, кто попытается туда проникнуть. Дождавшись, когда Орланду поднимется на третью ступеньку, рыцарь окликнул его:

– Мы готовы уйти!

Своим тоном он давал всем понять, что возражения не приветствуются.

Людовичи остановился и посмотрел на него.

Гарнье, самомнение которого ничуть не уменьшилось, неправильно истолковал намерение Тангейзера.

– Тогда, ради всего святого, уходите! – крикнул он. – У меня нет полномочий вас преследовать.

Луна светила прямо в лицо Бернара. Капли пота падали на его стальной нагрудник. Ярость и злоба капитана не могли скрыть его жалость к себе и страх. Его знамя было осквернено, а личная армия – разгромлена. Однако он был богат и имел роскошный дом. Слава, купленная собственной кровью, привлекала его меньше той, за которую уплачено кровью других.

Орланду не двигался, хотя варианты его действий были очевидны.

Но госпитальер на всякий случай заявил о своих претензиях на приз:

– Дьяволу сегодня нужна твоя душа! И ему не принято отказывать.

Гарнье прижал кулак к сердцу, словно пытался имитировать хорошие манеры: