Вскоре после того как полк форсировал Березину, Курт сдался в плен советским танкистам, выбившим их роту с высотки возле лесной деревушки.

Незадолго до этого Курт сказал Шпицгену, прижатому обстрелом русских к мокрой от дождя земле:

— Вы наверняка хорошо знаете Библию. Помните, как вел себя Хам, рождаясь на свет?

Шпицген молчал, загнанно озираясь по сторонам.

— Так вот, — продолжал Курт, радуясь, что снаряды все ближе и ближе ложатся к высотке. — Он не плакал, как все новорожденные, он хохотал!

— К чему это вы? — дрожащим голосом осведомился Шпицген.

— А вот к чему, — торжествующе произнес Курт. — Этот Хам не напоминает вам нашего великого фюрера?

Хищное лицо Шпицгена перекосилось от злобы.

— Как ты смеешь, собака? — вскричал он. — Я застрелю тебя!

— А это мы еще посмотрим! — сказал Курт и нажал на спуск автомата…

На другой день уже вместе с танкистами он попал в окружение, а затем — в партизанский отряд.

Немец-коммунист был для партизан сущей находкой. Он участвовал в самых отчаянных операциях в тылу гитлеровцев.

А в здании гестапо на Вильгельмштрассе в Берлине в картотеке появился еще один документ:

«Объявляется розыск. Курт Ротенберг. Дезертир. Дело 4389а».

«Объявляется розыск. Курт Ротенберг. Дезертир. Дело 4389а».

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Вернувшись из-под Вязьмы в Москву, Петр узнал о смерти Макухина. Он не сразу поверил в это, потому что привык видеть Макухина почти каждый день, считая его своим «крестным» в журналистике, и просто потому, что даже и не предполагал, что такие крепкие, твердо идущие по земле люди могут умирать.

Ему сразу же вспомнилось, как Макухин отправлял его в эту вязьминскую командировку, как он, сгорбившись, стоял у окна, совсем не такой, каким был обычно — властным, непроницаемым и уверенным в себе. И еще вспомнился день, когда он, Петр, впервые робко зашел в кабинет к Макухину, чтобы попросить его прочитать свой рассказ.

— О чем написал? — спросил Макухин тоном прокурора.