— Маша! — крикнул он.

Недалеко от Маши стоял милиционер. Милиционер охранял мост и порядок на мосту. Он сумрачно посмотрел на Бориса, на его перевязанную руку и на черный кровоподтек вокруг его правого глаза.

— Что с тобой? — сказала Маша.

— Я очень рад. Просто я очень рад, Маша!

— Нет, правда. Что с тобой?

Лицо у Маши было испуганное. Милиционер подошел ближе. Он был в длинных брюках навыпуск. Это был милиционер речной милиции. У него было мрачное, неприветливое лицо.

— Пойдем, Маша, — сказал Борис. — Пойдем, я провожу тебя.

Милиционер смотрел им вслед.

— Отвратительно! Как можно не понимать этого? Люди, пойми ты ради бога, люди ведь вы, а не звери. Неужели ты не понимаешь? Неужели тебе самому не противно? Кровь, перебитые носы, сломанные руки. Кровь и злоба. Нет, просто безобразие, что у нас позволяют этот ваш бокс. Безобразие, безобразие, безобразие!..

— Но, Маша, это совсем не так страшно, как ты говоришь. И потом…

— Что не страшно? При чем тут страх? Я не говорю ни о каком страхе, и мне ничуть не жаль, если тебе разворотят всю физиономию. Тебе и твоим диким товарищам. Не страшно, а противно. Понимаешь или нет? Про-тив-но!

— Маша!..

— Пожалуйста, не спорь со мной. Я знаю, что говорю.

Борис не хотел спорить. Он сидел на подоконнике в Машиной комнате. Маша ходила из угла в угол.

— Маша, — сказал Борис. — Я не хочу спорить…

— И не надо, — сказала она.

Он смотрел, как она ходит взад и вперед и как она хмурит брови. Ему было так хорошо сидеть в ее комнате, и слушать ее, и смотреть на нее!

— Человеку дан мозг, — сказала она.

— Правильно, Маша, — сказал он. — Но человеку, кроме мозга, даны кулаки. Кулаками и мозгом человек может сделать очень много.

Ему нравилось дразнить ее.