Я пошел докладывать. Старик сидел у себя в кабинете над картой и думал. Я доложил, что, мол, прибыл новый командир, а он, глаз от карты не подымая, спрашивает: «Молодой?» Я ответил: «Да, молодой. Только из школы».

Тогда Старик на меня посмотрел, улыбнулся и сказал: «Снова птенцов учить придется? Пусть войдет».

Хорошо. Я вышел и сказал приезжему: «Идите к начальнику», — и он еще раз гимнастерку оправил и пошел. А кабинет начальника отряда от помещения дежурного отделяла тоненькая перегородка, так что я невольно все слышал.

Вот вошел этот мальчик, слышно было, как он каблуками стукнул и шпоры звякнули. Потом долгое молчание. Я уже знал: Старик сидит над столом наклонясь, трубочкой попыхивает и разглядывает карту, будто и нет в комнате никого. Ну, этот мальчик помолчал, помолчал, а потом начал как-то уверенно: «Явился в ваше распоряжение…» — и вдруг, слышно мне, он осекся и вскрикнул во весь голос: «Папа!» — и Старик, слышно, вскочил, кресло отбросил и тоже крикнул: «Андрюшка!»

Я, помню, очень удивился. Как-то неожиданно получилось.

Потом слышно мне было, как Старик сказал: «Ну, покажись, покажись-ка, сын…» И потом стал ходить по кабинету и насвистывать, а мальчик этот, сын его, значит, все говорил и говорил, и все про то же: ах, мол, как это замечательно сразу после школы да в боевую обстановку, и как это он теоретические навыки станет применять практически, и все в том же духе. А Старик, слышно мне, трубку выколотил, спичкой чиркнул и снова насвистывает.

Потом позвал меня.

— Слушай, — говорит, — вот прислали нам нового командира. Его назначить вместо Петрова. Пусть Петров передает ему свой взвод. А Петрова на тринадцатую заставу. Понял? Ты ему объясни наши порядки. — Тут старик обернулся и посмотрел на сына. Мальчик стоял, прислонясь к стене, курил папиросу и улыбался.

Старик просвистел сигнал: «Рысью размашистой, но не раскидистой, для сбережения силы коней». Я знал: сейчас будет буря. Но мальчишка ничего не понимал. Он смеялся во весь рот и явно хотел еще поболтать.

Старик нахмурил брови и снова повернулся ко мне.

— Его фамилия Тарасов, — сказал он, в упор глядя на меня. — Мой однофамилец. Понял?

Я стоял по команде «смирно».

— Точно так, — сказал я.

Тогда Старик тихо и очень сердито сказал мальчику, своему «однофамильцу»:

— Вас отвратительно учат в этих школах. Как вы стоите? Что? Какое право имеете вы так стоять при мне и вот при нем, при стреляных и рубленых боевых командирах?

У мальчика сделалось такое лицо, будто его неожиданно ударили плетью по спине. Он даже толком не понял, в чем дело. А Старик крикнул страшным голосом, голосом, от которого на манеже вздрагивали лошади: