«И все же мы еще не квиты, господа гитлеровцы!» — подумал я.

На полпути к деревне Ловлино в свете фар метнулись два всадника, и Трофим Степанович свистнул.

— Это наши, из охранения, — объяснил он и застучал по крыше кабины. — Теперь мы распрощаемся… Выгружайтесь, хлопцы!.. Давай руку, товарищ майор! Удачно мы встретились! И вечерняя зорька была хороша, да и ночка тоже…

Партизаны выпрыгивали из машины, выбрасывали свои трофеи и тут же, точно призраки, растворялись в ночи. Из кабины высунулся Фома Филимонович и обратился к Карягину:

— Моих коняшек прихватите с собой. Пригодятся.

— А ты что же, — усмехнулся Трофим Степанович, — думал, что мы их в лесу оставим?

— Да нет, — поправился Кольчугин. — Это я так… на всякий случай. Коняшки-то добрые.

Трофим Степанович пожал всем руки, а Сережу Ветрова, как и при встрече, расцеловал на прощание и сказал:

— Будь здоров. Расти большой!

— Постараюсь, Трофим Степанович! — весело ответил Сережа.

Пожимая руку Березкину, который сменил теперь за баранкой партизана, Карягин бросил:

— Ты жми, браток! А то как бы нам вместо вас не пришлось встречать самолет. Нам все одно через ту поляну ехать… Да и ребят надо прихватить…

И Трофим Степанович тоже неслышно растаял в темноте. Машина вновь тронулась. Мы приближались к Ловлино.

— А мины у развилки?

— Эх… — отмахнулся Фома Филимонович. — Это для отвода глаз. Я по этим минам каждый день ношусь на кобыле.

Огненная грива уже выбивалась из помещений наружу. Разъяренный огонь полыхал во всех домах, и сталь оружия отражала его языки. Султаны багрово-синего дыма пробивались сквозь крыши и рвались вверх. Дым клубился в доме Гюберта, в дежурном помещении, в двух других домах и тугими волнами выливался через окна и двери.

— Вещи в машину! И сами все туда! Быстро! — скомандовал я.

— А радиостанция! — крикнул Сережа. — Почему ее не сжечь?

— На! Дуй! — сунул Фома Филимонович Ветрову последнюю бутылку с «КС».

— Погоди-ка. Дай сюда! — сказал я и, схватив бутылку, побежал к радиостанции.