Народное восстание в Аранхуесе[95] в 1808 году и от­речение короля нанесли первый удар королевскому авторитету в Новой Испании. Абсолютный монарх, вынужденный склонить голову перед мятежниками,— такое положение неизбежно должно было ослабить монархические чувства у жителей испанских колоний. Когда же спустя некоторое время Наполеон вторгся на Пиренейский полуостров, оккупировал Испанию, взял в плен короля и свергнул старую династию, последний престиж Испании рухнул в умах мексиканцев. До этого момента они еще верили в то, что величайшее государство XVI века, над которым никогда не заходит солнце, существует, наводя ужас на весь мир и вызывая везде почтительный страх. Теперь страх этот сменился презрением, и потеря колоний стала для Испании неизбежной: ведь ее сила держалась моральным угнетением жителей колоний, а не теми немногочисленными войсками, которые были разбросаны на этой огромной территории, на большом расстоянии друг от друга. Теперь Испания, утратившая былое могущество, рассматривалась мексиканцами, как одна из провинций Франции, этой еретической страны, населенной демонами. По основному принципу испанской юриспруденции, колонии принадлежат королю, а не государству. Но, поскольку король отрекся от престола, жители колоний сочли себя свободными от всяких обязательств в отношении его, и последние узы, сдерживающие мексиканцев, оказались разорванными. Напрасно центральная хунта, а позднее регентство всемерно старались отогнать грозу, провозгласив равноправие между метрополией и Америкой и декретом от 5 июня 1809 года объявив колонии неотделимыми частями монархии,— ничто не могло уже предотвратить взрыв. Восьмого июля 1808 года приплывший корвет до­ставил французские газеты, принесшие весть о низложении испанских Бурбонов и о восшествии на престол Жозефа Бонапарта. Вице-король, не получивший никаких инструкций, совершил ошибку — правда, тут же им исправленную,—распространив эти известия публично. Он вы­пустил воззвание, в котором уверял население в своей преданности королю Фердинанду и требовал от мексиканцев поддержки. Фраза была туманная, но колонистам, привыкшим к тому, что с ними не считаются вовсе, польстило оказанное им доверие. Воззвание было встречено с энтузиазмом, толпа кричала: «Смерть французам!», «Смерть всем гринго!» (еретикам).

   Но это искреннее движение народа было немедленно нейтрализовано целым рядом ошибок, вызванных надменностью испанцев. И ненависть к поработителям вспыхнула с новой силой.

Наглость государственных чиновников дошла до того, что один из наиболее пылких членов суда не побоялся за­явить на заседании, что до тех пор, пока в Кастилии останется хоть один сапожник, а в Ламанче хоть один погонщик мулов, за ними сохранится право повелевать колониями.