Однажды вечером пошел вместе с Грабарем и Щуром к Мамуту, который охромел так сильно, что вынужден был бросить контрабанду. Коллега поздоровался с нами радостно. Занавесил окна шторами, закрыл ставни. Мамут долго ко мне присматривался, а потом пробормотал медленно, с усилием выговаривая слова:

— Ты что, правда… того… этот самый?

— Чего того? — спрашиваю.

— Агент.

Щур прыснул со смеху и говорит:

— Темень у тебя в голове, Мамуте. Это ж мы все вместе «повстанцев» кладем. Понимаешь? Кроем мы их и там, и тут. А его видели, когда их тряс, вот и болтают!

Мамут тряхнул головой, и глаза его блеснули весело.

— Это, братку, за все им! — добавил Щур. — И за Вороненка, и за Лорда, и за то, что шкуры, хамы, скоты!

Выпил рюмку водки и грохнул кулаком по столу.

— Как захотим, так ни одной партии за границу не пустим! Наша граница, не их! Наша и все! Нас трое, их триста, но ни один не пройдет! Ни один!.. Наша граница!

Мамут пил и кивал. Лицо его было, как из камня высеченное, и только глаза — огромные, детские, добрые — смеялись нам, и отражалось в них множество чувств и мыслей, которых сам он никогда бы не сумел выразить словами.

Когда собирались уходить, Щур позвал жену Мамута и сказал:

— Сейчас нет вам от мужа веселья, так?

— А что поделаешь? Я не жалуюсь.

— Хотите торговлю начать или дело какое?

Глаза женщины сверкнули радостно:

— Но с каких денег дело открывать?

— Я дам тысячу рублей, — предложил Щур.

— И я дам, — подтвердил я.

— Я тоже — тысячу, — отозвался Грабарь.