Гадом буду, не буду! По доброй воле, по крайней мере!

А она, гримерша, плакала, некрасивая, с грубыми чертами лица, искаженными к тому же плачем — безутешным, бабьим…

— Домой хочу…

Я обнял ее за плечи, притянул голову к своей груди и гладил по волосам, по мокрым щекам, гладил… гладил…

— Успокойся, девочка моя, успокойся. Скоро-скоро домой поедешь… к мужу, к детям…

— К детям… — повторила она покорно и зарыдала вдруг в голос.

— Ну, Андрюха, умеешь ты успокаивать, — сказал Григорий, шаря в сумке. — Куда я бутылку-то твою дел?

А я, продолжая наглаживать гримершу, думал, что зря художник ее ищет. Там, наверно, вода, водку-то я выпил. Я же помню это прекрасно!

— Запомни, сынок, — сказал Григорий, отыскав бутылку, — как утверждал один мудрый древний эскулап… впрочем, древний и мудрый — синонимы… Так вот, в небольших дозах организму все лекарство, в излишних — все яд!

Но налил он в стакан дозу далеко не гомеопатическую, больше половины. Протянул женщине.

— Выпей, давай. Это тебя успокоит.

Хотелось добавить: навеки. Сам же сказал: в больших дозах все яд. Полстакана — это мало или много? Вопрос риторический. Полстакана, они и есть полстакана, вот только водки ли?

— Гриш, ты понюхай сперва.

— Чего ее нюхать-то?

— Понюхай! — Я повысил голос, и он подчинился, поднес к носу, поморщился.

— Хороший разлив, почти и не пахнет.

Все мне стало ясно. Водку я выпил, а в бутылку набуровил воду.

Гримерша нервно вырвала свою голову из моих рук, отодвинула меня от греха в сторону по лавке и, уложившись в пару глотков, уговорила всю предложенную дозу.

Вот она, старая гвардия советской кинематографии!

Гримерша, и не поморщившись даже, тут же и закурила. Слез на лице как не бывало… По всем характерным признакам — водка.