– В свое время вы меня заверяли, что не будете звать гостей, – напоминаю я своей квартирантке.

– О Пьер! Ведь вы же сами…

– Вы заверяли, что вам несвойственно приставать к хозяину, а теперь вот убеждаете меня в обратном.

– О Пьер! Неужели вы считаете…

– Да, считаю. И эта ваша поза говорит о том, что, кроме мазохизма, вам не чужд и садизм…

– О Пьер! – восклицает Розмари в третий раз. – Зря вы пытаетесь выступить в несвойственной вам роли! Не станете же вы отрицать, что я для вас всего лишь собеседница, помогающая вам убить время? Хотя иной раз мне кажется, вы и в собеседнице-то не нуждаетесь.

Она произносит этот небольшой монолог и не подумав сменить позу, не придавая ни малейшего значения тому, куда направлен мой взгляд. Это бесит меня еще больше. Но ей вроде бы все равно, а может, наоборот – она отлично понимает, что к чему, и, словно для того, чтобы совсем уж довести меня, бесстыдно спрашивает:

– Чего вы на меня так смотрите?

– Вас это смущает?

– Во всяком случае, я не хочу, чтобы меня изучали, словно какую-то вещь. И потом, я не могу понять, то ли вы оцениваете качество моих чулок, то ли пытаетесь разобраться в сложностях моей натуры.

Будь я Эмиль Боев, я бы сказал ей такое, что она сразу бы заткнулась. Но так как я не Эмиль Боев, а Пьер Лоран, мне приходится проглотить эту пилюлю, и я спокойно произношу:

– Не воображайте, что ваша натура – непроходимые джунгли.

– Ага! Наконец-то вы ухватились за путеводную нить.

Не могу не радоваться – авось и мне она поможет.

– Запросто! Вы только трезво оцените всю сложность собственной натуры…

– Вы как-то не очень ясно выражаетесь.

– Боюсь, как бы вас не задеть.

– А вы не бойтесь. Шагайте прямо по цветнику.

– Зачем же топтать цветы? Вы сами в состоянии разобраться в себе. Вы ведь понимаете природу мимикрии?

– Это и детям ясно.