– И хорошо тебе здесь? – задал вопрос молодой лейтенант.
– Очень даже хорошо, ваше благородие.
– Хорошее жалованье получал матросом?
– Сперва пятнадцать, а как сделался рулевым, двадцать пять долларов, ваше благородие.
– И по-английски выучился?
– Выучился.
– И, кажется, газеты читаешь? – спрашивал лейтенант, заметивший газету, торчавшую из кармана пиджака Чайкина.
– Читаю… Любопытно, что на свете делается, ваше благородие.
– И как ты поправился… Загорел… Совсем молодцом стал! – ласково говорил Погожин.
– Спасибо на добром слове и за то, что вы о матросах только что изволили говорить, ваше благородие! Бог за это вам счастия пошлет!.. – взволнованно произнес Чайкин.
– И тебе спасибо, и тебе дай бог счастия, Чайкин.
– А за то, что и вы меня пожалели, дозвольте поблагодарить вашескобродие… И осмелюсь просить пожалеть и прочих матросиков… А затем счастливо оставаться, вашескобродие! Прощайте, добрый барин! – обратился
Чайкин к молодому лейтенанту.
И, снявши шляпу, он поклонился и ушел.
– Прощай, Чайкин! – крикнул ему вдогонку Погожин.
Несколько минут оба офицера стояли в молчании.
– Каков! – проговорил наконец старший офицер. – Ну, едем, что ли?..
Старший офицер поднялся мрачный, и два русских офицера молча пошли к выходу из сада, вдруг окутанного темнотой быстро спустившегося вечера.