Приложив рот к щели, Кэррингтон крикнул:

– О Господи! Петерсен! Ты в своем уме? Открой, открой сейчас же! Слышишь?

– Не могу… – Кочегар умолк на полуслове: волна накрыла его с головой.

– …И не хочу. Вы же сами сказали… некогда… другого выхода не было.

– Но я совсем не это имел в виду…

– Я знаю. Это не важно… так будет лучше. – Слова норвежца почти невозможно было разобрать. – Передайте командиру, что Петерсен очень сожалеет… Я хотел было сказать ему вчера сам…

– Сожалеешь? О чем ты еще там сожалеешь? – Кэррингтон в отчаянном усилии навалился на железный лом, но тяжелая крышка даже не дрогнула.

– Тот морской пехотинец… в Скапа-Флоу… Я не хотел его убивать, я ни за что не посмел бы убить человека… Но он вывел меня из себя, – просто сказал великан-норвежец. –

Он убил моего товарища.

На секунду Кэррингтон ослабил пальцы, сжимавшие лом. Петерсен! Ну конечно, кто же кроме него мог свернуть шею тому солдату! Петерсен – рослый, веселый скандинав,

которого вдруг словно подменили, и он превратился в мрачного гиганта. Не зная ни покоя, ни сна, денно и нощно, как неприкаянный, бродил он по палубам, кубрикам, переходам корабля. Озаренный изнутри, Кэррингтон внезапно понял, что творится в исстрадавшейся душе этого простого, доброго парня.

– Послушай же, Петерсен! – заклинал он. – Мне совершенно наплевать на то, что когда-то произошло. Никто об этом не узнает. Обещаю. Прошу тебя, Петерсен. Будь умницей…

– Так будет лучше… – Приглушенный голос звучал необычно умиротворенно. – Убить человека грех… Нельзя после этого жить… Я это понял… Прошу вас… Это очень важно. Передайте моему командиру. Петерсен сожалеет и стыдится… Я делаю это ради моего командира.

Лом из рук Кэррингтона внезапно вышибло. Крышка люка захлопнулась. В помещении рулевого поста эхом отдавались глухие металлические удары. Это продолжалось с минуту. Потом стук оборвался. Слышен был лишь плеск воды возле рулевого поста да скрип штурвала: удерживая крейсер на румбе, рулевой перекладывал руль.

Заглушая низкий рев втяжных вентиляторов, вой многих десятков электромоторов и шум волн, бьющих о борт крейсера, струился чистый, мелодичный голос. Даже холодная бесстрастность динамиков не могла исказить этот прекрасный девичий голос… Так бывало не раз. Когда не было необходимости соблюдать полнейшую тишину, то, чтобы скрасить монотонность бесконечно долгих часов ночи, по распоряжению командира корабля по трансляционной сети передавали граммофонные записи.

Почти неизменно репертуар был сугубо классическим, или, как зачастую говорят чванливые, высокомерные люди, был составлен из популярных классических произведений.