ГЛАВА СЕДЬМАЯ РЕКВИЕМ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

РЕКВИЕМ

Давным-давно, вскоре после войны, когда мы еще очень мало знали о подпольщиках группы Шульце-Бойзена, судьба свела меня с тюремным священником Гарольдом Пельхау. Вероятно, он был единственным доступным свидетелем последних часов жизни этих людей, приговоренных к смерти.

Я пришел в дом священника, недалеко от тюрьмы Плетцензее. Ждать его пришлось довольно долго. Женщина, которая встретила меня у входа, сказала, что священник ушел куда-то по делам и скоро должен вернуться. Она предложила пройти в комнаты или посидеть в саду. Я предпочел побыть на воздухе, чтобы собраться с мыслями, подготовиться к разговору, который так меня волновал.

Священник Пельхау встретил меня радушно, пригласил подняться в его кабинет, заставленный полками с очень старыми книгами в кожаных тисненых переплетах. У Гарольда Пельхау были добрые печальные глаза, тихий голос, и он как-то сразу располагал к себе собеседника. Мы говорили с ним долго. Чтобы не нарушать течения беседы, не отвлекать его внимания, я почти не вел записи. Сделал это позже, вернувшись домой. Просидев до рассвета, восстанавливал детали рассказа священника Гарольда Пельхау. Вот что рассказал мне тогда тюремный священник из Плетцензее.

«Я хорошо помню тот мрачный, холодный день перед рождеством Христовым, когда в тюрьме Плетцензее начались первые казни приговоренных к смерти… После этого было еще много таких же процессов, военно-полевые суды в продолжение долгих месяцев разбирали дела подпольщиков, а смертные приговоры приводились в исполнение до самого конца 1943 года. Последний суд, если мне не изменяет память, происходил в октябре. Сейчас никто не может сказать точно, сколько несчастных погибло под ножом гильотины, сколько было повешено, сколько покончило жизнь самоубийством. Законы христианской морали осуждают самоубийц, нарушивших единовластное право всевышнего распоряжаться человеческой жизнью. Но я не вправе их строго судить земными законами за то, что они ускорили неминуемый приговор, чтобы избавиться от адских мучений или из боязни ослабеть духом и сделать признания, которые не должны были услышать их судьи. Потому я причисляю и этих несчастных к осужденным на смерть.

По моим сведениям, по главным процессам казнено больше семидесяти человек. Но какая разница между главными и второстепенными военно-полевыми судами? И там и здесь людей приговаривали к смерти. Я знаю одно, и могу свидетельствовать перед богом, что берлинские тюрьмы были переполнены. Потом заключенных оставалось все меньше. Может быть, не всех уводили на казнь, может быть, иных посылали в концентрационные лагеря, но и оттуда мало кто возвращался в семьи, к своим очагам.