– Всё! Те, кто колотит снаружи по двери, услышали и не уйдут.

Безотрадную догадку городового подтвердила новая серия ударов по ставням и торжествующий голос из-под окна:

– Да тут они! Притаились токмо, гады! А ну, выходь, кровопийца!

Полицейский горько усмехнулся в усы: “Вот и попал ты в кровопийцы, Гордей! И ведь не грабил, не убивал, мзду не брал, лихоимством рук не испачкал.”

В деревне Мамаевщине Новгородской губернии, откуда был родом Гордей Фомич, «городовых» шутливо причисляли к нечистой силе, мол, в лесу живет леший, в воде – водяной, в доме – домовой, а в городе – городовой. Но чтобы кровопийцами называть – такого не было…

– Аграфена, хватай детей, в кладовку и сидеть там тихо, пока не уйдут ироды, – по военному скомандовал Гордей жене, хотя прекрасно понимал – не пронесет, не тот настрой у налетчиков… Они не добычи – крови жаждут. Ах, как же он прогадал, не послушался вчера партикулярно облачённого офицерика, так настойчиво предлагавшего не испытывать судьбу, вместе с семьей брать пожитки и отправляться на постой в ближайшую тюрьму. То ли офицер ему не понравился, то ли “семья” и “тюрьма” в голове городового никак не стыковались… Скорее всего, он не мог поверить, чтобы вот так просто, ни с того, ни с сего его пришли убивать совершенно незнакомые люди. Все, кто знал Гордея, слова дурного ни в глаза, ни за глаза сказать не могли. Не поверил, стало быть, городовой армеуту, а зря…

– Гордей Иванович! Не таись! – прозвучал до боли знакомый голос.

– Фролка, ты что ли, сукин сын? – откликнулся полицейский.

– Угадал, Гордей Иванович, – радостно прозвенело под окошком, – а я думал – не признаешь, кого в цугундер давеча определил.

– У меня, Фрол, работа – таких, как ты, шельм, в околоток таскать, – усмехнулся Гордей и аккуратно, чтобы не было слышно снаружи, достал из потертой кобуры старенький, потерявший воронение наган.

– Ты открой дверь, Гордей Иванович, – голос прозвучал с угрозой, – погутарим, побалакаем, да и выясним по-свойски, кто из нас шельма, а кто туз бубновый…

– По-свойски с тобой волк тамбовский разговаривать будет, а я предлагаю подобру-поздорову своих подельников собрать, восвояси умотать, да и спрятаться понадёжнее, авось и пронесёт. Ты ж не за идею, не за энту самую революцию. Ты же за свою шкуру мстить пришёл, гопник лиговский.[73]

– Ах ты, барбос шелудивый![74] – собеседник за окном начал терять терпение. – А ну открывай! Хуже будет!

– Знаю, что будет, потому и не открываю, – усмехнулся Гордей, проверив наличие патронов в барабане.

– Посторонись, – загудел кто-то басовито за окном, и хлипкая дверь содрогнулась, перекосившись от удара.