Моревер огляделся вокруг, и в его взгляде горела страшная ненависть, как если бы он ненавидел все человечество. Он словно надеялся на то, что неожиданно появится кто-нибудь, на кого он мог бы излить свою ярость.

— Герцог де Гиз, сударыня, сказал нам вот что: «Я думаю, все мы умрем от руки проклятого Пардальяна!» Что касается меня, то ему даже не было нужды говорить это. Вот уже шестнадцать лет, как я это знаю! Это нестерпимо, сударыня, до такой степени, что иногда я чувствую, как безумие охватывает меня… Это не страх смерти, я никогда не боялся ее и много раз хотел покончить с собой… Для меня, как и для монсеньора, Пардальян является напоминанием о чудовищных событиях прошлого, вот почему мы страшимся будущего до тех пор, пока он жив… А ведь он жив, сударыня, он на свободе!..

Здесь Моревер в нескольких словах поведал о событиях, которые произошли в Бастилии. Фауста выслушала его рассказ с тем же спокойствием, исполненным сострадания. Моревер закончил:

— Вот что я пришел сообщить вам, сударыня… Герцог, я, Леклерк и Менвиль объединяемся с сего дня для того, чтобы поразить общего врага. Это значит, что я не могу задерживаться в Монмартрском аббатстве. Герцог отправляется в Шартр, и мы следуем за ним.

— Может, да, а может, и нет, — ответила Фауста. — Но ответьте мне, господин Моревер, какие шаги вы предприняли для его поисков? Ведь этот человек вышел из Бастилии еще утром!

— Мы назначили цену за его голову: пять тысяч золотых дукатов… но это безнадежно; ибо, по всей вероятности, он покинул Париж на рассвете; видели, как он направлялся к воротам Сен-Антуан. Мы послали нескольких всадников в сторону Венсенского леса; но я знаю, что все это бесполезно…

Моревер замолчал и с нетерпением ожидал разрешения удалиться.

— Хорошо, возвращайтесь к герцогу, — размеренно произнесла Фауста. — Мы вернемся к нашим с вами общим планам, господин Моревер, когда вы вчетвером победите вашего врага.

Моревер поклонился и направился к той же двери, через которую недавно вошел.

— Нет, — сказала Фауста, — пройдите сюда.

И она указала на дверь, которая вела в таверну. Во дворце Фаусты следовали обязательному правилу: как можно меньше людей должно входить в него и выходить обратно, и уж тем более среди бела дня.

Итак, Моревер, откланявшись, раскрыл упомянутую дверь и очутился в харчевне, а вернее, в той роскошно обставленной комнате, которая казалась продолжением дворца. Он пересек ее и вошел в кабинет в тот самый момент, когда одна из хозяек, Пакетта, появилась из другой двери. Увидев незнакомца, она живо закрыла дверь, как если бы опасалась, что он увидит людей, находившихся в соседнем помещении. Моревер уже был в общем зале, и Пакетта спросила, чего он желает. Он, наверное, тогда только и заметил, что оказался в таверне. Отрицательно покачав головой, Моревер шагнул на крыльцо.