Пардальян шутил.

К несчастью, в том состоянии духа, в каком находилась Фауста под действием суеверия, внушавшего ей, что он и впрямь неуязвим, она не могла себе представить, что шевалье осмеливается шутить по такому мрачному, загробному поводу.

Но даже если бы она отбросила движущее ею суеверие, даже при всей ее проницательности, даже если учесть, сколь сильной была она сама и сколь сильным она считала его — даже и в таком случае ей не могла прийти в голову мысль, что его храбрость может зайти так далеко.

Он шутил, а она приняла его слова всерьез.

Дело в том, что принцесса давно убедила себя: Пардальян, словно новый Самсон, быть может, сам выдаст секрет своей силы, сам укажет, каким именно способом ей удастся с ним справиться.

Машинально она задала ему наивный вопрос:

— Каких способов?

На его губах появилась чуть заметная улыбка жалости. Да, жалости. Надо полагать, она была очень подавлена, если до такой степени потеряла самообладание, что спросила его — его самого! — как можно уничтожить его, не убивая.

И он продолжил свою шутку словами:

— Да почем мне знать? — В глазах его сверкнул лукавый огонек, и, приложив палец ко лбу, он сообщил:

— Моя сила здесь… Постарайтесь нанести удар сюда.

Фауста долго смотрела на него. Он выглядел совершенно серьезным.

Если бы он мог прочесть, что происходило в ее уме и какую адскую мысль он зародил в ней своей нехитрой шуткой, он бы содрогнулся.

Секунду она оставалась в задумчивости, стараясь понять смысл его слов и выгоду, которую она могла бы из них извлечь, и в ее голове наконец-то мелькнула спасительная, как ей показалось, мысль.

Фауста решила: «Мозг!.. Надо поразить его мозг!.. Заставить его окунуться в безумие!.. Или… ну, конечно же! Он сам указывает мне этот способ… значит, этот способ должен быть удачным… Он прав, это в тысячу раз лучше, чем смерть… И как только я не поняла это прежде?»

Вслух же она произнесла со зловещей улыбкой:

— Вы правы. Если вы выйдете отсюда живым, я больше не буду пытаться вас убить. Я попробую что-нибудь другое.

Несмотря на все свое мужество, Пардальян не мог сдержать невольной дрожи. Его замечательная интуиция, интуиция, которой он всегда руководствовался, подсказывала ему, что она придумала нечто ужасное, причем это «нечто» было продиктовано ей его неуместной шуткой.

И он пробурчал себе под нос:

— Разрази меня чума! И надо же мне было острить! А теперь тигрица бросилась по новому следу, и Бог знает, что еще она мне приготовит!