Рассуждая сам с собой, он не выпускал из виду Саэтту, а в какой-то момент вдруг прибавил шагу, будто решил догнать итальянца… быть может, ему захотелось объясниться с Саэттой немедленно. Но он тут же передумал и замедлил шаг, позволив шедшему впереди мирно продолжать свой путь и вновь принявшись рассуждать:

— Тем не менее вот уже второй человек обвиняет Жеана Храброго в намерении завладеть этими миллионами. Неужели этот юноша…

Он пожал плечами и добавил:

— Честное слово, я становлюсь глупым и злым! Разве не ясно, что все это — только мерзкая клевета. Однако в какой переплет попал этот молодец! К счастью, он достаточно силен, чтобы защитить себя… А я ему немного помогу, черт возьми!

И он с усмешкой закончил:

— Я искал развлечения? Так вот оно. И комедия, и драма — все перемешано. Мне остается только выбирать.

Саэтта жил на улице Пти-Трюандри. Напротив его дома находился колодец, который называли «Источником Любви» и о котором было сложено немало легенд. Итак, дом этот было легко запомнить. Кроме того, он находился в двух шагах от улицы Сен-Дени, где жил сам Пардальян.

Флорентиец вошел к себе, так и не догадавшись, что за ним кто-то следит. Пардальян выждал некоторое время, дабы убедиться, что тот действительно живет в этом доме, а затем спокойно отправился в «Паспарту».

Он рассчитывал найти там Жеана, но юноши в гостинице не было. Тогда шевалье двинулся на улицу Арбр-Сек. Дверь мансарды была открыта, но Жеан отсутствовал.

Пардальян окинул взглядом скудную меблировку. Его внимание на мгновение привлекла кухонная утварь, и он легонько усмехнулся. Потом покачал головой, вздохнул, в задумчивости подошел к слуховому окну и взглянул на дом Бертиль.

Надолго забывшись, он меланхолически улыбался. Несомненно он вспоминал прошлое — такое близкое его сердцу… Снова видел он себя двадцатилетним: бывало, и он подолгу просиживал у такого же слухового окна и терпеливо, часами следил за домом напротив… И едва являлся ему на секунду лучезарный образ в ореоле золотых волос, как его охватывала радость, а душа переполнялась счастьем… Когда же заветное окошко упорно не открывалось…

На колокольне Сен-Жермен-л'Оксеруа пробило одиннадцать часов, и этот долгий звон вырвал шевалье из страны грез, вернув к реальности.

— Сюлли начнет действовать не раньше полудня, — подумал он вслух. — У меня впереди чуть больше часа. Это больше, чем нужно.

Пардальян вернулся на свой постоялый двор и велел подать обильный завтрак. Пока накрывали на стол, он прошел к себе в комнату, быстро набросал своим твердым почерком несколько строк, сложил лист, запечатал его и с письмом в руке спустился вниз.