Прозрение наступило по возвращении в Москву.

— Кстати, зачем Гришину понадобилось возвращать вас в столицу? Зачем отправил в Ялту понятно, чтобы охмурять Илью. Но ведь в Ялте вы могли добиться большего, а значит, и результат мог оказаться куда продуктивнее.

Наблюдавший за разговором Рученков словно ждал подходящего момента, чтобы задать вопрос, который интересовал не только его.

— Изначально так и планировалось. Пять дней было дано на то, чтобы я, как вы выразились, охмурила объект. После чего должна была вылететь во Францию. В Париже ждала Элизабет. Лемье по поводу дня рождения жены устраивал приём.

— И?

— Гришин решил, что будет лучше, если я улечу на день — два раньше. С чем это было связано я не знаю, но то, что пошло на пользу мне, это совершенно точно.

— На пользу вам или на пользу Гришину?

— Мне, разумеется. Требовалось время, чтобы разобраться. Гришин время это мне предоставил. Четыре дня в Париже сделали своё дело. В Москву вернулась с конкретными мыслями и ещё более конкретным планом.

— И что вас к этому подтолкнуло?

— Что? — Ольга задумалась. — Одним словом выразить трудно. Произошло нечто, что заставило задуматься: «Не используют ли меня?»

Подробно объяснить трудно, но что-то внутри выключилось, чтобы дать возможность включиться беспокойству по поводу последствий деяний отца и Гришина. Страх оказаться проклятой подействовал настолько сильно, что, не давая отчёта ни действиям, ни мыслям, я начала прислушиваться к разговорам родителя с полковником.

— По-другому сказать, начали шпионить?

— Да. И надо признаться, что делала это осознанно. Хотелось выяснить, какая цель заговора и какая роль отведена мне?

Месяц ушё на то, чтобы понять, кто является кем. Разобравшись, решила поговорить с отцом в открытую.

Сказать, что разговор получился тяжёлым, означает не сказать ничего. Отец слушать не хотел о догадках, кричал, обвиняя в том, что я самовлюблённая эгоистка. Грязи было вылито столько, что начать разгребать не имело смысла.

На следующий день отец рассказал о нашем с ним разговоре Гришину.

Тот не мог оставить происшедшее без внимания и, как говорят в подобных случаях, попала овца в волчью стаю.

Это было нечто. Разъярённый до неузнаваемости полковник не только не стеснялся в выражениях, наоборот, подбирал наиболее обидные. Кем только не представлял: и продажной девкой, и Богдановской подстилкой. Основной удар приходился на то, что я предала отца, за что не будет мне прощения ни на том, ни на этом свете. Был момент, когда казалось, что ещё чуть — чуть и Гришин пристрелит меня на месте. Возможно, этим всё и закончилось бы, если бы не увидела себя со стороны. Увидела и ужаснулась. Неужели это я? Разъяренная до крайности волчица смотрела на меня в зеркале, говоря: «Не обуздаешь нрав, не начнёшь мыслить рационально, превратишься в Гришина».