— Говори!

— Елкина убили. Попала шальная пуля с самолета…

И снова мы шли по лесу.

Подошвы сапог наших стали тонкими, такими тонкими, что, мне кажется, я чувствовал ступней иголки опавшей хвои.

Большой переход на этот раз показался мне коротким, потому что я не мог избавиться от мыслей о себе, о друзьях, о Елкине…

Лось подошел ко мне. Некоторое время мы шли рядом молча.

— Видишь, Титов, — тихо сказал Лось, — душа у меня горит. Где Аня?..

Лось назвал Аню! Где она сейчас, Аня? Анна моя!

Дошла ли до наших или схвачена, расстреляна и тело ее терзают лесные звери?

Когда она спорит или волнуется, то всегда хватает за руку собеседника. Раньше мне этот жест казался смешным, а теперь я мечтал о том, чтобы увидеть ее и чтобы в споре она снова крепко схватила меня за руку. Пальцы у нее длинные и сильные.

Опять пошел мелкий, проникающий во все поры дождь. Даша прикрывала Ивана Фаддеевича плащ-палаткой.

Душа все время шел за носилками командира для того, чтобы поддерживать дух Ивана Фаддеевича. Он то и дело вспоминал всякие случаи и происшествия, анекдоты в его цехе на «Красном онежце».

— Привал, — пронеслась по цепи команда.

Мы остановились у подножия скалистой высотки, поросшей сосняком, и опустились на сырую землю. Отдых предстоял небольшой — всего час.

Иван Иванович с двумя бойцами отправлялся в разведку.

Вскоре он вернулся взволнованный и прямо подошел к Кархунену, который в это время разговаривал с Иваном Фаддеевичем. Лицо у командира было воспалено. У него был жар, и Даша не знала, что с ним. Она опасалась заражения крови.

Рядом с плащ-палаткой командира похрапывал, прислонившись спиной к сосне, Душа. Забинтованные руки висели у него на перевязи из веревок.

Иван Иванович с оживлением рассказывал:

— Я взобрался на самую высокую сосну, оглядывая окрестность, и увидел место нашего привала. Там сейчас большие костры и пламя пылает вовсю.

— Может, это разгорелся какой-нибудь из наших костров? — сказал Иван Фаддеевич.