На следующее утро, едва узнав, что он уже в своем кабинете, я сразу же пошла к нему. Он пил шоколад и сказал мне с сияющим лицом:
— Сегодня пятница, скоро придут письма из Лисабона.
После чего позвонил секретарю, который внес обе корзинки. Отец с нетерпением просмотрел содержимое первой из них и вынул письмо, состоящее из двух листов: одного — писанного шифром, который он отдал секретарю, и другого — незашифрованного, который он начал читать сам, поспешно и не без удовольствия.
В то время как он был занят чтением, я взяла конверт и стала рассматривать печать. Я различила Золотое руно[181], а над ним — герцогскую корону. Увы, этому пышному гербу суждено было вскоре сделаться моим. Назавтра пришла почта из Франции, и так во все последующие дни, но ни одна почта не занимала так моего отца, как португальская.
Когда прошла неделя и наступила пятница, я весело сказала отцу, сидевшему за завтраком:
— Нынче пятница, к нам снова придут письма из Лисабона.
Потом я попросила, чтобы он позволил мне позвонить, и, когда секретарь вошел, подбежала к корзинке, достала долгожданное письмо и подала его отцу, который в награду нежно обнял меня.
Таким образом прошло несколько пятниц. Наконец однажды я осмелилась спросить моего отца, что это за письма, которых он всегда ожидает с таким нетерпением.
— Это письма, — отвечал он, — от нашего посла в Лисабоне, герцога Медины Сидонии, моего друга и благодетеля, и даже больше, ибо я убежден, что судьба его тесно связана с моею судьбой.
— В таком случае, — сказала я, — этот благородный герцог имеет право и на мое уважение. Я рада была бы с ним познакомиться. Я не спрашиваю, что он пишет тебе тайнописью, но умоляю тебя, отец, прочти мне другое письмо.
За эти слова батюшка мой внезапно разгневался на меня. Он сказал, что я испорченное, своевольное дитя, капризная фантазерка. Прибавил еще множество неприятных слов. Но потом смягчился и не только прочитал, но и подарил мне письмо герцога Медины Сидонии. Оно у меня и по сей день здесь, наверху, и я принесу его в следующий раз, когда приду тебя навестить.
Когда цыган дошел до этого места, ему дали знать, что дела табора требуют его присутствия; он удалился, и в тот день мы его больше уже не видели.
День двадцать восьмой
День двадцать восьмой
Все мы довольно рано собрались к завтраку. Ревекка, видя, что вожак не слишком занят, просила его продолжить свой рассказ, что он и сделал в следующих словах: