На стене в ее комнате висел тот самый, вырезанный из журнала «Огонек» портрет — молодой, черноволосый, голубоглазый красавец в летной форме.

Она любила его, когда он был от нее на расстоянии. Он был в ее жизни только лишь заочником.

Несколько лет мать безутешно горевала, а потом, неожиданно для всех, вышла замуж за человека значительно моложе ее

Любил ли он ее? Не думаю. Он только снисходительно позволял ей себя любить, заботиться о себе. И хотя мать моя, сильная, умная, волевая женщина, была уже доктором наук, она обладала лишь одним превосходством над ним — превосходством своей нежной и властной материнской заботы.

Нет, я не ревновала ее к нему. Мне было обидно, что такой человек, как мой отец, бегал по магазинам, варил обеды, чтобы ей услужить, а теперь она рассыпается в заботах перед этим мужланом.

Мой отчим меня сразу невзлюбил, а может, если уж быть справедливой, сперва невзлюбила его я, и он мне лишь мстил за это. Все меня в нем раздражало — как он сидит за столом, как держит нож или вилку. Хотя в наш век смешно придерживаться великосветского этикета. Это все равно что садиться дома за завтрак не в халатике, а в бальном платье.

Изо дня в день во мне росло чувство протеста, злой обиды за отца. Только с годами я поняла, что любая обида, любая озлобленность — это прежде всего неблагодарность. Да, неблагодарность за то, что тебе дана жизнь. Пусть тебя обидел один человек, а ты все равно будь благодарна жизни хотя бы за то, что ты живешь, и тем самортизируй свою обиду.

Я недавно зашла в церковь. Не потому, что я верю в Бога, а потому, что мне захотелось послушать возвышенную, торжественную, пахнущую ароматом ладана музыку

Впереди меня образовалась очередь, женщины — и старушки, и молодые — покупали поминальные свечи. И вдруг приглушенно зашипела тихая, но злобная перебранка: «Куда прешь! Не видишь, что очередь!» — «Это ты, старая карга, без очереди прешь!» И это в Божьем храме, куда они пришли молиться, поминать умерших, может, сына или мать, шептать, обращаясь к Богу, святые слова!

Что привело их сюда? Нет, не истинная вера, а страх. Страх перед собственной смертью, перед болезнями, перед житейскими неурядицами. Они пришли сюда, чтобы своей молитвой задобрить Бога, что-то выпросить у него, перехитрить того, кому они так свято молятся, упав на колени. Они не понимают, что" их озлобленность на жизнь — кощунство, неблагодарность.

Все гадости в мире начинаются с неблагодарности. Я этого тоже не понимала. Поняла, но слишком поздно! А в тот год, чтоб насолить матери, я, в своей озлобленности на нее, стала вызывающе плохо учиться, пропускать уроки. А порой и целыми неделями не бывать в школе.