В глаза Тома, цвета изменчивой воды, внедрял он мольбу собственных глаз, цвета темной и неподвижной ночи.

Но Тома, ничуть не колеблясь, в свою очередь решительно взглянул на него и положил затем обе руки ему на плечи.

— Упаси меня боже, — сказал он, — платить кому бы то ни было злом за добро и смешивать в одну зловредную породу и добрых, и злых! Я принял решение относительно Анны-Марии и ее сына, и ты можешь его узнать: этот особняк, который я рассчитывал купить для себя лично и для моей подруги в одной из новых улиц города, я действительно купил и занялся теперь тем, чтобы хорошенько снабдить его хорошей и красивой обстановкой, с хорошей и красивой посудой в шкафах, хорошим и красивым бельем на кроватях. Как только все будет в порядке, сейчас же совершу должным и законным образом дарственную запись на все это на имя сына, а также его матери; она будет пользоваться пожизненным владением, он получит в окончательную собственность. Бумаги будут выправлены у нотариуса не позже завтрашнего дня. Сходи посмотреть лачугу. Она совсем рядом с твоим домом, на Межбазарной улице, и ты можешь убедиться, что она весьма привлекательна. Отныне Анна-Мария будет в ней жить, имея достаточно денег, чтобы оплачивать, не скупясь, все свои желания, всего иметь вволю. Пусть подохнет от зависти весь город, начиная с противной злюки Гильеметы!

Он снял руки с плеч Луи; отошел на три шага и, отвернувшись, докончил про себя, втихомолку, не раскрывая рта, не шевеля губами и языком:

— И главное, пусть Равелинский Христос и Богоматерь Больших Ворот, которых я так неосмотрительно призвал над телом умирающего Винцента Кердонкюфа, снимут с меня грех клятвопреступления!

Луи Геноле, между тем, от удовольствия и волнения, расплакался вовсю. Затем, поразмыслив:

— Ах! — сказал он, — ты очень щедр и люб мне этим… Но хочешь — верь мне, хочешь — нет, а несмотря на всю твою щедрость, незамужняя мать предпочла бы отца для своего сына и мужа для себя…

Но Тома, вздрогнув, словно его задели за живое, жестом не дал ему продолжать. Затем, бессильно опустив обе руки, повторил:

— Я не люблю ее!

Он походил на человека, удрученного, раздавленного непосильной ношей…

* * *

Они миновали ворота и ступили на уличную мостовую. Бретонский дождь поливал их мелкими капельками. Тяжело ступавший Тома скользил на размягченной уже почве, несколько раз Луи пришлось его поддерживать.

Когда они подошли к углу улицы Трех Королей, какая-то нищая, до ужаса старая и худая, протянула им свои землистые когти и попросила милостыни во имя Великомученицы Екатерины, святой того дня. Тома, щедрый как всегда, бросил в эти когти монету в шесть ливров. Тогда нищая, как бы ослепленная солнцем, согнулась в своих отрепьях для поклона, так что лбом ударилась в грязь, и поспешно схватила корсара за край его плаща: