Содержание японской и русской пропаганды

Содержание японской и русской пропаганды

Правда – первая жертва войны.

Идейная составляющая русско-японской Kulturkampf включала интерпретацию таких фундаментальных вопросов, как причины, цели и характер войны для каждой из конфликтующих сторон (часто – исходя из общих рассуждений на тему столкновения «желтого» и «белого» миров, христианской и нехристианской культур), ответственность за ее начало, национальные особенности русских и японцев и степень их «цивилизованности», состояние вооруженных сил противников, ход самих военных действий, взаимоотношения оккупационных войск и местного населения. Уделялось внимание внутреннему положению России и Японии – ходу мобилизации и текущим общественным настроениям, отношению к войне, состоянию промышленности, финансов, экономики в целом, их государственной и общественно-политической жизни.

Содержательно японская пропаганда была явлением крайне противоречивым, зависимым от ее адресата и потребителя. В высказываниях, рассчитанных на западноевропейцев и американцев, она акцентировала родство «новейшей азиатской» (японской) и западной, христианской, культуры и, исходя из этого, подчеркивала общечеловеческую, цивилизаторскую и, в сущности, прозападную миссию своей страны в дальневосточном конфликте. Барон Канэко Кэнтаро, направленный с пропагандистской миссией в США, заявлял в англоязычной прессе, что на Дальнем Востоке Япония «сражается в интересах англо-американской цивилизации», а не в своих собственных[1134]. В справедливости дела Японии и ее «уверенности в конечном торжестве права над силой» убеждал зарубежных корреспондентов заместитель министра иностранных дел Тинда Сотэми в марте 1904 г.[1135] Популяризация этих «полуправд», надуманных, а отчасти вымышленных представлений составляла главное содержание японской пропаганды в первой половине 1904 г. в «западном» исполнении[1136].

Восточной же аудитории, включая свою собственную, внушались в корне иные, паназиатские постулаты. «На наше государство, знаменосца азиатской культуры, весь Восток взирает с надеждой… – говорил в августе 1904 г. президент Палаты пэров японского парламента принц Коноэ Ацумаро, – на нас лежит священный долг оказать помощь всем, уповающим на нас: Китаю, Индии, Корее, всякому цивилизованному азиату, и освободить их от Европы»[1137]. Таким образом, Япония выставлялась защитницей угнетенных народов Востока, лидером их антиколониальной борьбы. И тогда, и позднее на токийском политическом Олимпе были сторонники строительства своей политики в Азии исключительно по расовому признаку – дабы противостоять единому фронту «белых» держав или даже неизбежной «расовой войне» с ними в будущем[1138]. В общем, на Востоке Япония претендовала на такую же мессианскую роль, что и в отношении Запада. В этой связи бывший (и будущий) японский премьер-министр граф Окума Сигэнобу в одном из публичных выступлений назвал свою страну «квинтэссенцией лучших начал Востока и Запада»[1139].