Часть третья Катастрофа

Часть третья

Катастрофа

Глава 1 Окончательный кризис

Глава 1

Окончательный кризис

I

Вызов, обращенный Павлом к европейским монархам, был только некрасивой шуткой. Но очень серьезно царь делал вызов Англии, в то время, когда, чтобы сразиться с ней, у него был в Балтийском море флот, в котором из сорока семи кораблей едва пятнадцать были в состоянии выйти в море. Французский союз и лига нейтральных держав сулили ему, правда, соединить для борьбы с этим страшным противником все морские державы, за исключением Турции, но союз не был заключен, и он делал все, чтобы расстроить лигу своими резкими выходками и вызовами. Пруссия не двигалась; Дания медлила; Швеция, за неимением денег, была бессильна. В действительности Россия оставалась одинокой, и в Балтийском море, как и везде, грозной армаде под британским флагом – из 205 линейных кораблей и 284 фрегатов с 139 000 человек экипажа – нечего было опасаться какого-либо серьезного сопротивления.

«Император буквально сумасшедший», – написал Витворт, собираясь покинуть Петербург. Не один он высказывал такое мнение. По всей Европе тысячи голосов, опечаленных или обрадованных, но одинаково охваченных все возрастающим изумлением, вторили ему, как эхо. Так, в самой России, Бальбо писал в одном конфиденциальном письме: «Прошу вас, сударь, быть осторожным с этим письмом и тотчас же его сжечь: император сошел с ума!». То же самое говорил Роджерсон, компетентный судья, в качестве лейб-медика и доверенного лица в делах политических. Того же мнения были и в Англии, по мнению Семена Воронцова, а по свидетельству Чарторыйского: «Все были более или менее убеждены, что государь подвержен припадкам умопомешательства». Госпожа Виже-Лебрён, очень расположенная к этому государю, которым она лично могла быть вполне довольна, с сожалением описывала «капризы всемогущего безумца», которые он проявлял.

Однако был ли император Павел сумасшедшим в патологическом смысле этого слова? Становился ли он таким в этот момент? Уже раньше Чарторыйский слышал следующее восклицание из уст великого князя Константина: «Мой отец объявил войну здравому смыслу с твердым намерением никогда не заключать мира». Он слышал от одного офицера, что «он остается равнодушен, когда его бранит человек (император), явно лишенный рассудка». Но разве не говорят так ежедневно о многих людях, которых, однако, не считают психически больными? В ноябре 1797 года французский посол в Копенгагене, Грувен, тоже говорил: «Здесь рассказывают… о новых поступках этого государя, свидетельствующих о сумасшествии». То же самое слово встречается в следующем году в записке, посланной Директории 21 октября, и в одном из писем Тугута к графу Коллоредо, от 2 января. Но, несколько лет спустя, с 1802 по 1804 год, его можно найти во всех дипломатических сообщениях, примененным к Бонапарту – консулу или императору.