Темнота. Тишина. Вдруг меня трясет. Но я уже умер меня не может трясти. Неужели на том свете тоже есть физические ощущения. Мои теологические размышления прерывает толчок в бок и слова — хорунжий просыпайся. Нас окружили сейчас атаковать будут.

Какой на… хорунжий. Я полковником в отставку ушел. И какое ещё окружение. Какие атаки. Открываю глаза надо мной бородатое лицо и опять -вставай хорунжий сейчас бородатые полезут. рука на автомате подтягивает ствол — странно откуда у меня берданка, где мой калаш. Вот так и дела у меня на поясе кинжал — никогда не носил кинжал.

На мне какая-то старинная гимнастерка и папаха. Что за дела. звучат выстрелы со всех сторон летят огоньки. Тут опять все на рефлексах — выстрел — заряжание и опять выстрел. огоньки перестают выпархивать из темноты и слышен топот отступающих. Проверяю на чем спал. Какая-то явно лошадиная утварь. В голову приходит потник. Ладно у меня, наверное, что-то с головой. Какие подробные галлюцинации. Щупаю грудь и нечего не нахожу. по крайней мере пять-семь пулевых ран должно быть. Но ран нет и на мне не костюм в котором я дал свой последний бой а какая то старинная форма. Нахожу шашку и портупею — но этого не может быть в российской Армии нет хорунжих, да и берданки это только в музее.

Итак, я кто и мое подсознание с готовностью дает ответ — Иван Калмыков станица, но тут я прерываю себя. Хорошо какой сейчас год снова подсознание выдает ответ — 1850 год. Хорошо и где я — пост Эмбинский. Это я знаю это Оренбургская область. Не область — губерния. Опять меня поправляет подсознание. Нападение было под утро и уже почти рассвело. Лето в разгаре и у меня уже нет сомнений. Это не галлюцинации я теперь живу в Российской империи и нахожусь на службе и до льготы мне ещё два года.

Хорунжий я потому — что отец у меня в старшине станицы и по его связам я получил это звание — хорунжий и попал в эту сотню. Наша сотня стоит на Эмбинском посту и охраняет границу. Ловим контрабандистов и прочих разбойников. Тут в Оренбургском краю хватает и тех и других.

Седлать лошадь я не умею. Но отдав волю сознанию — на прежних вбитых годами тренировок рефлексах и заседлал я лошадь и даже держусь в седле.

До поста мы не доехали на разъезд напали и нам пришлось принять бой. Эти разбойники перебили наших лошадей и теперь нам не уйти. Лошадей мы сложили пока была возможность в два бруствера и теперь дорого продаем наши жизни. Нет у нас возможности сообщить своим о нашем незавидном положении и попросить помощи. Только умереть но сдаваться нельзя — это разбойники из бухарского ханства и если попадем в плен ждут нас пытки и смерть без вариантов.