На шестую ночь назначено ритуальное сожжение всего, что было создано за предыдущие дни, всего, что способно гореть, начиная с Burning Man. Это самый зрелищный и захватывающий день фестиваля, день языческого экстаза, буйства пламени, эмоций и адреналина. Все участники фестиваля собираются на площади Плая. Ритаульный праздник сожжения деревянной фигуры открывается театрализованным огненным шоу – около 300 человек танцуют с огнем в руках у ее подножья, выписывая на фоне ночного неба замысловатые и синхронные огненные фигуры.

Им на смену приходит шоу фейерверков, что само по себе – на фоне черного бархата ночной пустыни, необычайно эффектно. Деревянный человек, окутанный зеленоватым сиянием прожектора, последние минуты царит над городом-призраком. Еще миг, и раздается оглушительный взрыв. С четырех сторон, как вода из брандспойтов, вырывается жидкое пламя и единым огненным грибом взмывает ввысь. Под мистическую музыку, буйное веселье и дикие вопли полыхает и рушится Burning Man.

Затем поджигают еще одну деревянную конструкцию в форме нефтяной вышки – Crude Awakening («Резкое пробуждение»). Это зрелище воздействует на воображение даже сильнее, чем первое. У подножья вышки огромные человеческие фигуры, сплетенные из тонких прутьев – позы разные, но полные магической экспресии. Одна – девичья, с запрокинутой головой, с воздетыми, словно в буйном экстазе, руками и растопыренными пальцами. Другая – мужская. Фигура присела на корточки, протянув к земле руку, как бы собираясь запалить огонь. Третья подалась вперед и застыла в тревожном ожидании…

Роздается страшной силы взрыв, заглушающий все прочие звуки. А за ним снова огненный столб в самое небо, видимый на расстоянии в несколько десятков километров. Только на поджог Crude Awakening уходит 900 галлонов реактивного топлива и 2000 галлонов жидкого пропана. Жутковатыми силуэтами чернеют на фоне яркого пламени мистические фигуры, пока огонь не добирается и до них, озаряя их пустое нутро.

«Храм Прощения», всегда разный, ежегодно возводимый с неисчерпаемой фантазией и монументальностью, требует особого подхода – благоговейного, деликатного. Во время его сожжения не услышать воплей ликования. Вся многотысячная армия «поджигателей» замирает, будто в ступоре, и завороженно следит за тем, как пламя пожирает ажурную конструкцию. У кого-то на глазах слезы, кто-то, не стыдясь эмоций, всхлипывает… И сквозь эту напряженную тишину льется в ночи, как молитва, песня, исполняемая высоким женским голосом без музыкального сопровождения. «Храм Прощения» медленно догорает, чтобы на следующий год возродиться вновь.