— Этакая гадина! — прошептал рыбак, обтягивая хрупкое тельце веревками. — Ты у меня запоешь!
Он вырвал грязный лоскут из полы своей рубашки, свернул его комком, открыл рот Лорелеи охотничьим ножом и хотел было забить его тряпкой, как что-то заставило его вытаращить глаза от изумления. Бросив лоскут, он сунул туда два пальца и вытащил из горла скульптора странную полуметаллическую, полукаучуковую штучку, окровавленную и покрытую пеной.
— Сирена! — воскликнул Друк. — Но какого необычайного устройства! В жизни моей не видел ничего подобного! — Он схватил круглый предмет и с гримасой отвращения сунул его в карман.
Кнейф покончил с рыжеволосой красавицей и стал очищать от грязи свои уши.
— Что нам делать, Кнейф? — пробормотал Друк. — Власти отдать его мы не можем! Куда нам деть этого человека?
— Добро бы еще человека! — сплюнул рыбак. — Невесть какая гадина, а ты, паренек, обзываешь ее человеком! Поручи это мне, уж я-то ее не выпущу, будь покоен.
— Хорошо, — медленно ответил Друк, — убери трупы. Помни — ни единого волоска…
С этими словами он повернулся, чтоб идти…
И в ту же минуту Лорелея шевельнулась. Ресницы ее дрогнули. Она раскрыла глаза — и поглядела в глаза Боба Друка глубоким, черным, бездонным взглядом, от которого он не смог бы оторваться, если б старый рыбак не накинул на лицо Лорелеи кусок грязного мокрого холста.
Глава сорок девятая Война объявлена
Война объявлена
Как в полусне возвращался Друк в Зузель. Странно, что по пути ему не попалось ни одного инвалида.
Улица, где жил прокурор, пройдена. Друк миновал тюрьму. А инвалидов нет, инвалиды исчезли, провалились сквозь землю, точно их никогда и не было. Измученные глаза Друка нетерпеливо обыскивали улицу. Никого! Ни в подворотне, ни за углом, ни у подъезда — нигде. Стены домов и заборов белели в огромных афишах. Друк подошел, хотел было прочитать, но судорожная зевота сомкнула ему челюсти и ослезила глаза. Он так устал, так устал… Он чувствует страстную тоску по покою. Вот вдалеке краешек мрачной и пустынной Зумм-Гассе. Никого нет и там, в домике за стеной. Домик пуст, кресло пусто, милое, странное, очкастое существо, такое безобидное, такое мягкое, плюшевое, пушистое, — разоблачено, уничтожено, исчезло. Его больше не будет!
Пройдена и Зумм-Гассе. Он подошел к Велленгаузу, но тут его нервам суждено было еще одно потрясение: дом инвалидов был пуст. Совершенно и окончательно пуст, снизу доверху. Нигде ни лоскутка, ни бумажки, ни шапчонки. Все выметено, выскоблено, пустынно. Как сумасшедший выскочил Боб Друк на улицу, остановился перед кладбищем и посмотрел вокруг себя потерянными глазами.