Порой бывало и так, что на нее находило буйное настроение, она начинала дерзить и бунтовать против Аллейна. А он спокойно продолжал урок, не обращая внимания на ее мятеж, пока его долготерпение вдруг не покоряло ее, и тогда она впадала в самообличение, гораздо более суровое, чем ее вина. Случилось так, что однажды утром, когда на нее опять нашел бунтарский дух, Агата, молодая камеристка, думая угодить своей госпоже, тоже принялась качать головой и делать язвительные замечания по поводу вопросов учителя. Леди Мод мгновенно повернулась к Агате, глаза вспыхнули, лицо побелело от гнева.

— И ты смеешь! — сказала она. — И ты смеешь!

Испуганная девушка пыталась оправдаться.

— Но, достойная леди, — пробормотала она, запинаясь, — что я такого сделала? Я повторила только то, что слышала от вас.

— И ты смеешь, — повторила леди Мод, задыхаясь, — ты, пустышка, дурья голова, понятия не имеющая ни о чем, кроме швов на белье. А он такой добрый, и способный, и терпеливый! Тебе следовало бы… Нет, лучше выйди вон!

Она говорила, все повышая голос, и при этом сжимала и разжимала свои длинные тонкие пальцы, поэтому неудивительно, что не успела она договорить, как юбка Агаты мелькнула в дверях и из коридора донеслись ее всхлипывания, звучавшие все тише по мере того, как она удалялась.

Аллейн стоял, пораженно глядя на эту тигрицу, внезапно метнувшуюся, чтобы защитить его.

— Не нужно так гневаться, — мягко заметил он. — Слова этой девушки не задели меня. Вы сами совершили ошибку.

— Знаю! — воскликнула она. — Я ужасно дурная женщина. Но я не могу допустить, чтобы вас обижали. Ма foi! Уж я позабочусь о том, чтобы это не повторилось!

— Да нет, нет, никто меня не обижал, — отозвался он. — Вся беда в ваших собственных необдуманных и обидных словах. Вы обозвали ее пустышкой, дурьей головой и еще не знаю как.

— Вы сами учили меня говорить правду! — снова крикнула она. — А теперь, когда я высказала ее, я вам опять не угодила. А она дурья голова, я так и буду ее звать — дурья голова!

Вот пример неожиданных пререканий, по временам нарушавших мир в этом маленьком классе. Но по мере того как проходили недели, пререкания возникали все реже и были все менее бурными, ибо Аллейн своим твердым и стойким характером все больше влиял на леди Мод. И все же, говоря по правде, он вынужден был спрашивать себя, не она ли все больше влияет на него и приобретает все большую власть над ним. И если менялась она, то другим становился и он. Хотя он старался отвлечь ее от мирской жизни, его самого все больше влекло к этой жизни. Напрасно он боролся с собой и доказывал, что это безумие — разрешать себе помыслы о дочери сэра Найджела. Кто он — младший сын, нищий клирик, оруженосец, не имеющий и гроша, чтобы заплатить за свое снаряжение, и как он дерзает поднимать свои взоры на прекраснейшую девушку в Гемпшире? Так говорил разум, но вопреки ему голос ее постоянно звенел у него в ушах и ее образ жил в его сердце. Сильнее разума, сильнее монастырского воспитания, сильнее всего, что могло сдержать юношу, оказался древний-древний тиран, не терпящий соперников в царстве молодости.