— Самое время положить ему конец, — сказал принц, улыбаясь. — Я слишком дорожу сэром Найджелом, и, клянусь пятью ранами Христа, если бы повторилась такая стычка, я бы очень опасался за нашего победителя. А что вы думаете, Педро?

— Я думаю, Эдуард, что этот коротышка вполне мог защитить себя. Что касается меня, то я охотно поглядел бы, как такая удачная пара бьется до тех пор, пока в жилах у них есть хоть капля крови.

— Мы должны побеседовать с ним. Такой человек не может покинуть мой двор без отдыха и ужина. Проводите его сюда, Чандос, и если лорд Лоринг отказывается от своих притязаний на кубок, то, конечно, справедливость и честность требуют, чтобы этот рыцарь увез его во Францию как знак проявленной им сегодня доблести.

В это время странствующий рыцарь, снова вскочивший на своего боевого коня, подъехал галопом к помосту принца; его раненое предплечье было обвязано шелковым платком, закатное солнце озаряло багряными лучами блестящие латы, а по ровной земле арены за ним бежала его длинная черная тень. Осадив коня, он слегка склонил голову и как бы замер в той суровой замкнутости, с которой держался все время, равнодушный к одобрительным возгласам смелых мужчин и к улыбкам прекрасных женщин, которые приветствовали его с помостов, махая разноцветными платочками.

— Достойный рыцарь, — сказал принц. — Мы все сегодня восхищались тем великим мастерством и отвагой, какими Бог соизволил наделить вас! Я был бы рад, если бы вы побыли при нашем дворе хотя бы недолгое время, пока заживет ваша рана и отдохнут ваши кони.

— Моя рана — пустяки, сир, да и лошади мои не устали, — ответил незнакомец низким суровым голосом.

— Может быть, вы хотя бы вернетесь с нами в Бордо, чтобы выпить за нашим столом чашу муската и поужинать?

— Я не буду ни пить вашего вина, ни сидеть за вашим столом, — отозвался рыцарь. — Я не питаю любви ни к вам, ни к вашей нации. Я ничего не возьму из ваших рук и только жду того дня, когда ваш последний парус унесет вас на ваш остров и я увижу, как он скроется на западе.

— В ваших речах звучит ожесточение, сэр, — сказал принц Эдуард, гневно сдвинув брови.

— Они идут от ожесточенного сердца, — произнес незнакомец. — Давно ли царил мир на моей несчастной родине? А где теперь ее фермы и фруктовые сады, ее виноградники — все, что делало Францию такой прекрасной? Где города, придававшие ей величие? От Прованса до Бургундии нас, христианскую страну, осаждают наемники и мародеры, они терзают и рвут ее на части, а вы оставили ее слишком слабой, чтобы она могла охранять свои границы. Разве уже не стало поговоркой, что у нас можно проехать целый день и не увидеть ни одного дома под крышей, не услышать ни одного петуха? Разве вам недостаточно вашего прекрасного королевства, что вы так жаждете завладеть другим, где вас не любят? Pardieu[113], речи истинного француза, конечно, могут быть горькими, ибо горька его участь и горьки его мысли, когда он проезжает по своей трижды несчастной стране.