И тут наконец-то разглядел мое лицо.
И оно настолько ему не понравилось, что он даже ногу мою не удержал. Тем более что я подшагнул на опорной и надавил весом.
– Ты чё… – свиномордый попробовал вступить в диалог, но тут его макушку с хрустом проломила стрела.
Вот это зря. Я бы его сейчас тихонько отключил.
А может, и не зря. Всё равно никто ничего не заметил.
Певучий рокот толпы вдруг прорезал женский крик, полный боли и отчаяния…
И тут же утонул в радостном реве народа.
А я наконец-то оказался на крыше и теперь видел всё.
И увиденное не обрадовало.
Кровь в красноватом свете костров казалась черной. И крови было много. Кучка жрецов у столбов-идолов была заляпана ею по уши. Идолы – тоже. И те, кто стоял в первых рядах.
И бойня, похоже, только набирала обороты.
Труп вскрытой от горла до лобка женщины жрецы швырнули к ногам идола поменьше и взяли в оборот еще одну жертву. На этот раз мужика.
Этот умер почти беззвучно. Его ухватили в восемь рук, расположили горизонтально, после чего палач-ритуалист взмахнул серпом и вскрыл мужику глотку до позвоночника. Кровь хлынула в подставленную емкость из желтого металла. Все заорали, но даже сквозь ор я услышал, как один Крумисон спросил у другого:
– Как думаешь, это золото или медь?
– Думаю, медь, – ответил второй. – Слишком здоровая.
Еще одну девку вытащили к идолам. Голую и, похоже, одурманенную. Голова у нее болталась, как у тряпичной куклы. Девку подняли и усадили верхом на деревяху, изображавшую, надо полагать, идолов детородный инструмент.
Жрец с наиболее массивным головным убором задрал на себе рубаху до пупа и закрепил ее веревкой. Его собственный инструмент топырился под солидным брюхом.
Публичного изнасилования не случилось. Произошло худшее: ублюдок всадил в низ живота девки метровой длины тесак и принялся ворочать им у несчастной внутри. Та даже не вскрикнула. И дернулась только один раз. Хочется верить, что ублюдок убил ее первым же ударом.
– Ты глянь-ка, Трюгви! Этот колдун кончил! – раздался надо мной возглас Траусти Крумисона.
Всё. Мое терпение тоже кончилось.