Там гудела открытая топка массивной каменки, бросая в полутьму багровые блики. Бурлил кипяток во вмурованном котле, у дальней стены стояли приземистые бочки со студеной ключевой водой. Пар был добрым, и Олега быстро проняло до костей. Поначалу он вознамерился обмыться и по-тихому уйти, но Хилвуд, отчего-то взявший над Суховым шефство, не отпустил. Дозволив наскоро сполоснуться, Хилвуд снова поволок Олега в парильню, в самое пекло, где впору супы варить, а не живых людей запаривать, – и давай вениками стегать, то хвоей охаживая, то листом.

В предбанник Сухов выполз, едва дыша. Обтерся полотенцем, оделся во все чистое – отрок выдал, вышел, вобрал полну грудь чистого воздуху и ощутил, что жизнь дается дважды, и второй раз случился только что. Истома в теле была, а усталость, надлом душевный исчезли – выпарились, возогнались. Потягиваешься с приятностью… Хорошо!

– Пошли! – вынырнул сзади Хилвуд. Опять «пошли!» Куда «пошли»? Зачем? Сонными, ленивыми пчелами роились подозрения, предположения, догадки…

Хилвуд вывел Олега к гриднице, к ее крыльцу, по которому подняться мог только воин из дружины конунга. Сейчас на крыльце, отвалившись на подушки, полулежал Рюрик – бледный, слабый, от шеи до пояса перемотанный чистой льняной тканью. Рядом с ним возвышался Улеб конунг. Сам-то рейкс еле языком ворочал, а у Улеба глотка, что твой репродуктор, – любого переорет.

Вокруг крыльца стояла дружина-гридь, все в чистом после бани – морды красные, волосы распущены. Теперь им всем предстоит пост – дня два-три. Восколебали они мечами да копьями своими грань между миром живых и иномирьем, обителью мертвых, протаяла она кое-где, ослабла. Пущай теперича зарастает, иначе беда может случиться.

Отдельно стояли отроки с мечами и при щитах – те, кто не проливал сегодня крови.

– Все тут? – гаркнул Улеб.

– Все, конунг! – вразнобой ответила гридь.

Улеб конунг поднял здоровый мешок, в котором громко зашуршало.

– Вот! – гаркнул он. – Тута ото всех концов и улиц береста. Некогда нам было круг собирать – война! – так мы собрали берестяные грамоты. Народ прислушался к слову моему и поставил на бересте одно и то же имя… Рюрик!

Перетасованная гридь взревела.

– Слушайтесь рейкса, как меня, – договорил Улеб. – Людям я послужил изрядно, пришла пора службу Перуну нести. А теперь…

Улеб склонился к Рюрику, выслушал, кивнул и распрямился.

– Олег, сын Романа! – вызвал он.

Олег похолодел – кишки будто в морозилку засунули.

– Здесь я, конунг, – шагнул Олег. Сердце колотилось… Как это у Миронова?

Но бьется живчик между жил: