— Ох, до чего же они мне надоели своими вечными спорами! А впрочем, даже хорошо, что они моей игры не слышат и она им совершенно не мешает. — И она запела песенку, которую Амадей знал с детства:

Из окна моей башни Увидал я розу красную, деву прекрасную. Из окна моей башни Увидал я розу красную на колючем стебле. Кто там скачет, под окном моей башни, До заката успеть поспешая? Кто там скачет, под окном моей башни, Гласом трубным поля оглашая? Чей там конь рассвету навстречу летит по земле?

Из окна моей башни

Увидал я розу красную, деву прекрасную.

Из окна моей башни

Увидал я розу красную на колючем стебле.

Кто там скачет, под окном моей башни,

До заката успеть поспешая?

Кто там скачет, под окном моей башни,

Гласом трубным поля оглашая?

Чей там конь рассвету навстречу летит по земле?

— Спой дальше, — попросил Амадей. Это была прекрасная баллада о том, как Смерть уносит девушку, но Дживана улыбнулась и ответила:

— Да я плохо пою, у меня вечно дыхания не хватает. — И заиграла одну из своих любимых старинных сонатин. Когда смолкло причудливое переплетение звуков, Дживана встала, подтянула кое-где струны — в стареньком инструменте вечно требовалось подтягивать струны — и снова села, что-то тихонько наигрывая. Помолчав, она спросила Амадея: — Ты по-прежнему собираешься в апреле уехать?

— Не знаю, — рассеянно ответил он, рассматривая рисунок на передней, потрескавшейся от старости доске клавикордов — розовый венок и ветку боярышника. — Я не хочу уезжать.

— Тогда зачем же уезжаешь?

— Потому что понимаю, что это ошибка. И я совершаю ее сознательно.

Дживана быстро сыграла гамму до-мажор в одну октаву — вверх и вниз; коротко рассыпались чистые звуки.

— Но это же глупо! Зачем ты так говоришь?

— Я знаю. Прости.

— А если ты уедешь в апреле, то еще вернешься сюда?