– Его высочество прислал письмо, – негромко проговорил генерал, обращаясь к штабным, – что не желает никаких помпезных встреч…

– Церемониал прибытия особы василеосской крови, наследника престола, не может быть отменён его, особы, простым желанием! – возмутился Ломинадзев. Несколько свитских, оставшихся при корпусе после всех событий, дружно и часто закивали. – Вам, милостивый государь Александр Афанасьевич, сие прекрасно известно!

– Я не придворный, я солдат, – не поворачивая головы, бросил Булашевич. – Севастиан же Арсеньевич с регламентами такоже знаком. Вот, в письме прямо сказано… Иван, давай.

– «Особливо же прошу господ начальствующих лиц, – громким ровным голосом зачитал Ульссон, – воздержаться от всяческого рода торжествований, поднесения хлеб-соли, выстраивания всего корпуса альбо значительной его части, ибо в делах воинских подобному не место.

Будучи осведомлён об уставах и уложениях не хуже иных ретивых ревнителей оных, спешу указать, что скрупулёзное их применение вызовет гнев мой и отражено будет в рапорте василеосскому нашему родителю…»

– Довольно, – велел Булашевич, и Ульссон аккуратно спрятал письмо в кожаный бювар. – Мы на войне, господа штаб. Караульная рота выстроилась – и то, боюсь, его высочество недоволен будет.

Ломинадзев поджал губы и отвернулся, всем видом своим показывая, сколь велика и глубока нанесённая ему несправедливая обида.

– Ваше сиятельство… Александр Афанасьевич, – шепнул, не выдержав, Богунов. – Донос ведь напишет, ей-же-ей, напишет!

– Пускай себе пишет, бурдюк эдакий! – весёлым шёпотом ответил генерал от кавалерии. – Его василеосское величество на дела смотрит, не на слова, желчью накорябанные.

Никита Степанович подавил вздох.

Музыка длилась, гвардейский марш уносился к небесам, и полная луна, словно вдохновлённая торжественной песнью, как могла старалась заменить собой канувшее в северную ночь солнце.

Шеф Конного полка великий князь Севастиан Арсеньевич ехал на громадном коне рядом с командиром конногвардейцев, генералом Иванчиковым. Генерал отличался и ростом, и статью, но Севастиан возвышался над ним чуть ли не на полголовы, шириной же плеч он уступил бы, пожалуй, разве что Сажневу. Как и все прочие гвардионцы, великий князь держал в руке обнажённый палаш.