Толуй поклонился:
– Я сделаю всё, как сказано тобой и как заповедано отцом, госпожа.
– На рассвете служители Тенгри проведут необходимый ритуал, и ты сядешь на этот трон. А если курултай так решит, то и останешься на нём.
Толуй вновь склонил голову, пряча довольную улыбку.
– Идите и займитесь делом. Я всё сказала. Субэдэй, останься.
Дождалась, когда все вышли. Служанки поднесли горячий чай, забелённый молоком и сдобренный бараньим жиром. Темник отхлёбывал маленькими глотками и слушал:
– Ты скакал рядом с Тэмуджином половину его жизни, тебе доверяю я больше других. Долго ещё продлится осада?
– Завтра начинаем обстрел. Как только пробьём стену – пойдём на штурм.
– Хорошо. Не затягивай с этим, империи нужен мир на время передачи власти. Как думаешь, кто должен заменить великого хана?
– Я – всего лишь один из темников, – осторожно сказал Субэдэй, – моё дело – служить тому хану, которого изберёт курултай.
– Хитрый ты, – усмехнулась вдова Чингисхана, – или, скорее, мудрый. Я начинаю понимать, почему ты побеждал во всех битвах. Почти во всех.
Субэдэй промолчал.
– Я знаю, что Тэмуджин передал тебе Орхонский Меч.
– Кто же рассказал тебе об этом, Бортэ-учжин?
– Ветер напел, – улыбнулась ханша, – я никогда не видела клинок, но слышала о нём.
«А ветер тот зовут Толуем, – подумал темник, – подслушивал всё-таки, последыш».
– Отдай его мне, Субэдэй. Отдай мне Орхонский Меч. Дело Чингисхана должно быть завершено, и наши тумены обязаны дойти до края света и утвердить власть нашу по всей земле. Предстоит много битв, но теперь нас возглавлять будет не Тэмуджин. Я родила ему отличных сыновей, похожих на отца. Но похожий – не значит «такой же». Они – словно яркие звёзды на небосводе, но рядом с настоящим солнцем меркнет любая звезда.
Субэдэй молчал.
– Да, – горько сказала Бортэ, – мой первенец всем был хорош, но его вражда с братом Чагатаем разрывала мне сердце и ничего хорошего не сулила будущему империи. Полгода назад Джучи умер, его смерть была странной. Я не хочу думать, будто его отравили; но не могу не думать так. Слишком много горя за эти полгода. Слишком много.
Темник опустил взгляд, чтобы не видеть, как плачет великая. Когда поднял – глаза и щёки Бортэ были сухи, а голос вновь твёрд, словно сирийская сталь.