— А это тоже для памяти, — пояснил я. — Ранее я дух в тебе поднимал, а ныне он у тебя и без того высок, даже чересчур, вот и дал знать, что ничего не закончилось — все только начинается.

— Я же сказал — завтра о твоем выезде потолкуем, — поморщился Дмитрий и посетовал перед уходом: — Экие вы, фрязины да немчины, людишки — нет в вас той широты, что в русском человеке. Даже в праздник о грядущих делах норовите потолковать, а тут веселиться надо. Хотя за напоминание все одно спасибо, а то я и впрямь что-то того… И на пире ты непременно будь. Для меня одно твое присутствие яко вожжи для норовистой лошаденки.

С тем и ушел.

Веселилось его окружение и впрямь от души — шутки, смех, всеобщее ликование…

Свое обещание Дмитрий сдержал и охотникам сплясать на костях мертвого Бориса спуску не давал. Хватило всего пары его жестких замечаний, чтобы народ сменил тему, влившись в общий хор льстецов будущего государя.

Зато славословия летели в адрес царевича со всех сторон, как с правой, русско-боярской, так и с левой, польско-шляхетской.

Но если справа льстили так грубо, что царевичу ничего не требовалось напоминать — скорее уж наоборот, они больше отрезвляли, то пресветлые паны по своему обыкновению выражались столь витиевато и высокопарно, что Дмитрий разрумянился, как свежий каравай.

— Eripuit caelo fulmen, mox sceptra tyrannis![105]

— Rex tremendae majestatis![106]

— Tanto nomini nullum par elogium![107]

— Saeculorum novus nascitur ordo![108]

— Fortes fortuna adjuvat![109]

— Sic semper tyrannis![110]

Даже святые отцы старались не выпадать из общего хора, разумеется, с соответствующими цитатами из своей вульгарной Библии[111].

По мнению отца Чижевского, смерть царя свершилась не иначе как deo volente[112], после чего он тут же философски заметил:

— Nisi dominus custodierit domum, in vanum vigilant qui custodiunt eum[113].

Раскрасневшийся отец Лавицкий незамедлительно поправил коллегу, заявив, что произошла она deo juvante[114], высокопарно воскликнув:

— Videtis quam magna sapientia dei![115]

Самому Дмитрию стоило только открыть рот и вякнуть нечто банальное, вроде того, что, мол, теперь на Руси все пойдет по-новому, как тут же находился подхалим, тычущий пальцем в царевича и громогласно возвещающий:

— Os magna sonaturum![116]