Ладья добуксировала нас до бухточки – не до портовой гавани финикийской Лакобриги, а до небольшой рыбацкой местных кониев, более подходящей для наших не подлежащих широкой огласке экспериментов. Рыбаки – народ простой как три копейки, а доходы в захолустье небогатые, и возможность регулярного "левого" заработка ценится.

– Как обычно, – напомнил я хозяину ладьи, отсчитывая честно заработанные им и его командой монеты, и тот понимающе кивнул – не первый уже раз с нами работает и знает, что цена хорошего улова за два удачных дня, полученная за полудневной рейс, уж всяко не за болтовню с кем попало платится.

– В море бывают миражи, досточтимый, – ответил моряк, – И если мне и моим людям что-то померещилось, то это – померещилось.

Наша матросня и рацию, и свёрнутую заранее антенну, и багдадские батареи уложила в ящик, закрыла от лишних глаз крышкой и поставила на носилки, в которых и вынесла с лодки на берег, а там уже запряжённая ишаком тележка всего этого хозяйства дожидается, на которую его и погрузили. Саму лодку заперли на цепь у причала, накрыв её прямой руль как бы невзначай свёрнутой в несколько слоёв рыбацкой сетью. Местных этим, конечно, хрен нагребёшь, но они и так давно в курсах скормленной им в первый же день официозной версии – что этот руль скопирован с подсмотренного у каких-то чужих купцов в африканском Могадоре, а здесь испытывается на предмет того, стоит ли его на своих новых кораблях внедрять или те же яйца, только в профиль. Учитывая, что версия содержит немалую долю правды – как раз ту, которую скрыть один хрен невозможно, её схавали без особых сомнений. А то, что столичные шишки к заморским новинкам интерес проявляют, не удивительно. Их собственный вождь на праздники в карфагенский плащ из фальшивого пурпура принарядиться любит и греческую махайру вместо фалькаты носит, его жена карфагенское же стеклянное ожерелье и массилийские браслеты по поводу и без повода носит, а тут столичные – как же им без столичных-то понтов? Эти вот заморским лодочным рулём заморочились, и хрен их знает, чем им традиционные рулевые вёсла не угодили, но раз вреда от их чудачества никому нет, а за помощь в своих затеях они щедро платят, то почему бы и не помочь? И что в тайне свой руль держат, тоже понятно – понты ведь как раз в том, что только у них такой есть и больше ни у кого, а если и другие себе тоже такие же сделают, то какие же это тогда понты? Их вождь потому и носит эту свою заморскую махайру, что ни у кого в их деревне больше такой нет, а были бы такие же ещё у нескольких – он бы ещё что-нибудь заморское себе заказал, чего ни у кого больше нет. Кто богато живёт – все такие, и нечему тут удивляться.