– Что тебе, Аксинья?

Симпатичная девушка, на год младше, поморщилась.

– Сколько тебе повторять? Ксения я! Ксе-ни-я!

– Кому ты Ксения, а в крещении Аксинья [2].

Устя знала, о чем говорит! Как же сестру раздражало это «Аксинья»! Как ей хотелось быть самой модной, самой светской, выезжать, на балах танцевать…

И ничего бы в этом страшного не было.

Если бы не предательство.

Его она сестре и тогда не простила, и сейчас…

Нет, не напомнит. Пока еще ничего не было, а может, Ксюха и не такой пакостью станет? А вдруг?

Устя ее помнила – еще ДО монастыря.

Разряженную в модный лембергский наряд с фижмами, в парике, напудренную так, что на белом фоне любое лицо нарисовать можно было – все равно. Помнила злые слова, которые летели в Устинью и совершенно ту не трогали. Не о сестре душа болела.

Тогда она еще могла болеть. Потом начала просто умирать…

Аксинья поняла, что проигрывает, и сменила тему.

– Ты мне скажи, ты к батюшке подойдешь? Я на ярмарку хочу…

Устя помнила эту ярмарку.

Осеннюю, веселую…

А потом, как оказалось, и ее кое-кто с той ярмарки запомнил. Но… не пойти?

Устя подумала пару минут. И улыбнулась:

– Аксинья, мы не к отцу пойдем. К матери.

– К матушке? А зачем?