— О том, что многое надо бросить, ты верно заметил, княж Михаила Иванович, — рассудительно сказал я, стараясь не горячиться. — И впрямь иного выхода нет, как идти налегке. Иначе нагнать их не получится. Но гуляй-город надо брать с собой. Если не возьмем, получится, что мы догоняем Девлета только для того, чтобы встретить свою смерть.
— Честь, фрязин, дороже. Я Иоанну Васильевичу слово дал — костьми лягу, а ворога до Москвы не допущу. Я уж и гонцов к воеводам-князьям отправил. И в Тарусу, к Никите Романовичу Одоевскому, и к Андрею Петровичу Хованскому. Повелел, чтоб бросали все да шли в обгон, вставали где ни попадя и грудью закрывали дорогу. Ну а тамо и мы с князем Репниным да с Шуйским подоспеем. Удержать все одно не сумеем, да мертвые сраму не имут.
Он умолк и мрачно посмотрел на меня. Было видно, что для себя он все решил еще в тот момент, когда только узнал о татарском прорыве.
«Ох, что-то не по душе мне его пессимизм. С такой обреченностью битвы не выигрывают», — подумалось мне.
— Зато опалы не будет, — горько усмехнулся Воротынский, прервав наступившую в разговоре тяжелую, давящую обоим на нервы паузу. — Опять же и сына Ивана с Белоозера государь, может, возвернет, памятуя обо мне[73]. Да и вотчин отцовских лишать его не станет. Костьми ляжем, — повторил он твердо. — И от слова даденного я не отступлю. Что, фрязин, неохота помирать? — подмигнул он мне и ободряюще заметил: — А ты не боись. Смерть на миру — не старуха с косой. Она яко красная девка. А уж погуляем напоследок вволюшку.
Но человеческому детенышу легче — он был один, а меня ждала Маша, а не та, что с косой, пускай выглядящая, по уверению Воротынского, красной девкой. И Маша должна дождаться своего героя живым, иначе зачем я все это затевал.
— Погоди, Михаила Иванович, насчет костей. Рано нам ложиться. Да и Москву этим не спасешь, — заторопился я, лихорадочно подыскивая достойный аргумент, чтобы попытаться все переиначить.