Потом на ум неожиданно пришли воспоминания о долгом пути сюда, на сурово-прекрасный русский север. Словно вчера это было…

* * *

…Грохот кулаков в дверь парижского дома разбудил все семейство. Франсуаза, накинув легкий халатик бежит открывать, и тут же дом наполняется суровыми людьми в военной форме. Летят на пол эскизы, обрывки холста, кисти, тюбики краски. Один из военных, брезгливо держа в руках набросок к «Авиньонским девицам», поворачивается к нему:

— Будьте любезны объяснить, что это?

Он еще не успевает открыть рот, как вступает Франсуаза. Она разъярена, как тигрица, защищающая свое логово:

— Это — набросок к «Авиньонским девицам» господин военный. — и тише добавляет. — Интересно, где воспитывали человека, который не знает таких известных картин?

— Разумеется не там, мадемуазель, где воспитывают женщин, живущих с мужчинами без благословения церкви. — Военный поворачивается к нему, — Извините, но если вы — художник, то где, ради всего Святого, вы видели таких кошмарных чудищ? Я был в Авиньоне и могу сказать с уверенностью: таких звероподобных «девиц» там не существует!

Он с отвращением бросает набросок, и поднимает что-то новое:

— А это вообще что?

— Набросок к офорту «Мечты»…

— О Господи, да у кого же могут быть такие жуткие мечты? — он внимательно разглядывает изображенное чудовище, очерченное резкими кубистическими штрихами. — Вас, сударь, лечить бы надо, чтобы о таком не мечтали…

Поморщившись, он отбрасывает бумагу. Затем поворачивается к своим людям и отдает какое-то приказание, но не на лающем немецком, а на каком-то другом, более певучем языке. Пришедшие быстро собирают разбросанные краски и кисти, укладывают в этюдники, топча разбросанные по полу рисунки, наброски, эскизы. В мешки летят несколько его рубашек, запасные брюки. Франсуаза, поняв, что это серьезно, кидается было на выручку. Ее усаживают на стул и вежливо, но строго предупреждают, что если она начнет орать, то ей придется заткнуть рот. А потом его с мешком на голове волокут куда-то, потом автомобиль и, судя по звуку, аэроплан…

* * *

…За стеной снова вступил могучий хор. Теперь мощно и широко разливался «Глас Тихона Задонского» против тоски и уныния, положенный на музыку великим русским композитором Прокофьевым. Мастер поразился, как вовремя и к месту запел это хор и, встав, присоединил свой голос к общей мелодии. Ему вспомнилось, как и когда он впервые услышал эту вещь…

…Он уже больше трех месяцев пребывал в руках Русской Православной церкви, выкравшей его из оккупированной немцами Франции. Его учли русскому языку, и часто беседовали с ним об искусстве. Ему демонстрировали картины: его собственные, Ван Гога, еще многих и сравнивали изображенные лица с фотографиями душевнобольных. Он не хотел верить увиденному, но факты — факты упрямая вещь! И вот тогда он и услышал впервые эту чудесную песнь, «Глас Тихона Задонского», которая стала его единственным утешением, так как у него отобрали карандаши и кисти…