Бабка тем временем замела сор от прихожан на картонку и пошла бросить в печь.

Из комнаты за алтарем вышел высокий старик в черной телогрейке и валенках, запер на навесной замок дверь и пошел ко мне. Я встал и поздоровался.

– Садись, – сказал старик и сам сел на лавку. – А то я за службу на ногах притомился.

Мы немного посидели молча в пустой церкви, слушая старухино бормотанье, пока она обметала углы. Половицы скрипели, переговариваясь с ней.

– Хотел поговорить с вами о вере, отец Андриян, – сказал я. – Об Иисусе Христе.

– Видел, как крестишься, – кивнул отец Андриян. – Неправильно крест кладешь: надо на плечи класть, а ты к грудкам прижимаешь.

– Я буду как надо, – пообещал я. – Просто не думал об этом.

– Сам откудошний?

– Из Москвы.

– Высланный, что ли?

– Ссыльный.

– И за чо тебя выслали? Поди, против власти пошел?

– В общем, так, – согласился я. – Я правду говорил.

В этом месте отец Андриян должен был понять, что я, как и он, носитель света истины, пострадавший за правое дело, прослезиться и проникнуться чувством соборности.

– Зачем же ты? – огорчился старик. – Власть вере не помеха: ходи молись. Работай хорошо и ходи в церковь – тебя и не тронут.

– Да меня не за веру, – пояснил я. – Работал преподавателем. И говорил правду.

– А, – понял отец Андриян, – за язык. Не то скверна, что в уста идет, а что из уст выходит.

Я молчал, обдумывая, как повернуть разговор в нужную сторону. И не мог придумать. Я ожидал, что представитель религии, несущей миру Христово сострадание, пожалеет меня, я же скромно, как и положено герою, приму его восхищение.

– Не так все тебе, значит, – подытожил отец Андриян. – Хотел научить, как по-твоему надо. Это гордыня в тебе, брат. Они, – он показал длинным узловатым пальцем наверх – в плохо беленный потолок, – править приспособились; значит, Господу так угодно. Ты что думаешь: Бог дурнее тебя, не видит, как надо? А ты решил за него все поправить? Гордыня и есть.

– Я не за Бога хотел поправить, – сказал я. – А за людей.