– Чтобы ненавидеть фашистов, вовсе не обязательно быть евреем, – ответил я. – Надо просто быть нормальным человеком.

На этом наш диалог закончился.

Через день или два по приглашению «Дочерей американской революции»[123] я должен был приехать в Вашингтон, чтобы прочитать заключительную речь из «Великого диктатора» по радио. В тот же день я был приглашен на встречу с президентом Рузвельтом, по его просьбе мы отослали копию фильма в Белый дом. Меня провели в кабинет президента, где он приветствовал меня словами: «Присаживайтесь, Чарли, ваша картина создала нам много проблем в Аргентине». Это был его единственный комментарий по поводу фильма. Немного позже один мой приятель сказал по этому поводу следующее: «Тебя приняли в Белом доме, но до объятий дело не дошло».

Я пробыл у президента около сорока минут, во время которых выпил несколько сухих мартини, и довольно быстро, так как испытывал большое смущение. Иначе говоря, Белый дом я покинул слегка пошатываясь, и тут вдруг вспомнил, что в десять часов должен выступать по радио, а это значило, что меня будут слушать шестьдесят миллионов человек. Чтобы прийти в себя, пришлось долго стоять под ледяным душем и выпить чашку крепчайшего кофе.

Соединенные Штаты еще не вступили в войну, и в зале было полно фашистов. Как только я начал речь, они принялись громко кашлять – неестественно громко. Я занервничал, во рту пересохло, язык прилипал к небу, и я с трудом артикулировал. В середине речи мне пришлось остановиться и сказать, что я не смогу закончить выступление без стакана воды. Понятное дело, воды в зале не оказалось, а я заставлял ждать шестьдесят миллионов американцев. Через две минуты, которые показались бесконечными, мне вручили маленький бумажный стаканчик с водой, и я сумел закончить речь.

Глава двадцать шестая

Глава двадцать шестая

Расставание с Полетт было делом неизбежным. Мы оба знали это еще до того, как я начал снимать «Диктатора», и теперь, когда работа была закончена, нам предстояло принять решение. Полетт оставила записку, что возвращается в Калифорнию сниматься в очередном фильме студии «Парамаунт», а я еще ненадолго остался в Нью-Йорке. Мне позвонил Фрэнк, мой дворецкий, и сказал, что Полетт вернулась в Беверли-Хиллз, но в доме не остановилась, а собрала все вещи и уехала. Вернувшись домой, я обнаружил, что она уехала в Мексику, чтобы получить там развод. В доме было грустно – я переживал по поводу развода, ведь вместе мы прожили целых восемь лет.

«Великий диктатор» был чрезвычайно популярен у зрителей, но он порождал и скрытую враждебность ко мне. Первый раз я почувствовал это при общении с прессой, когда вернулся в Беверли-Хиллз. Более двадцати репортеров сидели на застекленной веранде моего дома и молчали. Я предложил им выпить, они отказались, что было очень подозрительно.