Это был аббат нашего дома, синьор Валле… Он видел, как я работал над пьесой, и был в курсе моих ребяческих занятий. Я просил его никому не говорить о них, и он сохранил мою тайну; теперь же он подтвердил мои таланты, заставив замолчать неверующего. <… >

Если читатель спросит меня, как называлась моя пьеса, я не смогу ему ответить, ибо, сочиняя ее, я даже не подумал о таком пустяке, как заглавие. Мне ничего не стоило бы сейчас придумать для нее любое название, но я предпочитаю рассказывать вещи так, как они есть, не прикрашивая их.

Эта комедия или, лучше сказать, эта детская шалость, облетела все дома, в которых бывала моя мать. С комедии сняли копию и послали ее отцу. <… >

В то время славилась иезуитская коллегия. Отец подал туда прошение, и меня приняли без всяких затруднений.

В Италии средняя школа устроена иначе, чем во Франции. У нас имеется только три класса: Начальной Грамматики, Высшей Грамматики или Словесности, в собственном смысле слова, и Риторики. Ученики, которые усердно занимаются, могут пройти курс в течение трех лет.

Я уже в Венеции прошел Начальную Грамматику и мог бы теперь приступить к Высшей. Но я потерял много времени, путешествие отвлекло меня от занятий и, кроме того, мне предстояло заниматься у новых учителей. Поэтому отец решил, что я начну свое ученье сызнова, и поступил совершенно правильно. Вы увидите сейчас, дорогой читатель, как в одно мгновенье [в Перудже] сбили спесь с венецианского грамотея, который не упускал случая похвастаться сочиненной им пьесой.

Учебный год был в полном разгаре. Меня встретили в младшем классе, как вполне подготовленного для старшего. Мне задали вопрос – я ответил скверно. Мне дали переводить – я что-то лепетал. Мне дали латинскую работу, – я наделал множество варваризмов и солецизмов. Надо мной начали издеваться; я стал посмешищем для своих товарищей; им доставляло удовольствие вызывать меня, причем я все время терпел поражения[501]. Отец был в отчаянии; я был удивлен и подавлен: мне казалось, что меня околдовали.

Приближалось время каникул. Нам предстояло написать работу, которую в Италии называют переводной латынью, так как это маленькое упражнение должно решить судьбу школьника и выяснить, можно ли его перевести в старший класс или нужно оставить на второй год в младшем. Мне следовало ожидать, в лучшем случае, второго исхода.

Решительный день наступил. Регент диктует, ученики пишут; все стараются выполнить работу как можно лучше. Я напрягаю все свои силы; я думаю о своей чести, о своей гордости, об отце, о матери. Я вижу, как мои соседи исподтишка поглядывают на меня и смеются. Facit indignatio versum [Негодование порождает стих – Ювенал]. Ярость и стыд воспламеняют меня; я перечитываю свой текст; чувствую, что голова моя свежа, работа идет легко, память не изменяет мне. Я кончаю работу раньше других, запечатываю ее, отдаю учителю и ухожу, довольный собой.