— Да сделайте что-нибудь! — вскричал Киров, и охранники, вытащив пацаненка на улицу, схватили за ноги и стали трясти его вниз головой. И этот варварский прием, как ни странно, помог. Пища вывалилась у него изо рта, а еще через несколько секунд он заорал. Две девочки, не дожидаясь, пока их брат опомнится, быстро забрали оставшуюся еду и отнесли старухе. Она дала им по кусочку хлеба, а остальное спрятала под кошму в углу.

Несмышленыша поставили на ноги, он тут же доел с земли все, что вывалилось изо рта, и рванулся в саманку. Не увидев своих богатств на земле, где только что сидел, мальчишка с яростью набросился на старуху и, вцепившись в ее ветхий подол, яростно мыча, стал трясти ее с такой силой, что она зашаталась и чуть не упала. Той же палкой, которой она помешивала варево, старуха с размаху наотмашь ударила наглеца, и он с диким визгом отлетел в сторону, завыл, заскулил от боли, держась за голову, по которой пришелся жестокий удар, но сквозь скулеж и вой он продолжал посылать ей проклятия. Обе девочки, дожевывая хлеб, со злорадством наблюдали за страданиями брата.

Не дожидаясь вопросов от вошедших, старуха, даже не взглянув на них и продолжая помешивать черную жижу в котле, заговорила:

— Ночью места всем не хватает, вот и спят днем, когда родителей нет. А годовалых к груди привязываем. Днем-то и спать лучше, какое-то тепло все же ухватывают. А ночью и рады бы топить, да нечем. Коз уж не осталось. Как эту зиму проживем, ума не приложу, мы-то уж помрем, нам пора, натерпелись, а детишек жалко…

Старуха искоса посмотрела на Кирова, его охранников и зажавшего нос Левона.

— Это убоина, кишки в крови были, вот и суп черный, и вонь идет. Да воды ведь тоже нет. Привозят раз в три дня, попить да на суп, а промыть-то кишки нечем, ну да кровь она полезная… А вы уполномоченные какие?

— Уполномоченные, — отозвался Киров.

— Крупы еще с прошлого года не завозили, — снова монотонно заговорила старуха. — Детишкам бы надо. А наши-то уполномоченные говорят, не положено. Зять мой где-то услышал, что обязаны и крупы давать, пожаловался также одному из приезжих, так его свои-то и побили. Все еще кровью харкает, видно, отбили чего. К зиме, думаю, помрет, очень уж плох стал. У нас в ту зиму сколько, Зин, померло? — спросила старуха у одной из девочек, которая уже скребла картошку.

— Девять с Павликом, — ответила Зина и испуганно посмотрела на Кирова.

— Да, девятерых закопали. Летом-то еще тепло, а зимой в щели снег набивается, и если лютая зима, то и замерзнуть можно. В ту зиму сильные-то морозы дён пятнадцать стояли, так четверо и померзли. И Павлика Господь прибрал, нам все стало полегче, — добавила старуха. — Этого бы изверга кто прибрал, — она кивнула в сторону скулящего пацаненка, — все дочиста сжирает, оглянуться не успеешь, он уже в рот и проглотил, жевать не может, зубов-то нет, так глотает, а желудок, как мельничные жернова, все перемалывает, чего только ни дай…