Теперь — все не то. Пусты — рестораны, курзалы, отели: смешной «белоштанник» — ненужный, надутый — протащится, дергаясь, из хохочущей пасти подъезда — куда-то; он не знает — куда: остановился; и — смотрит он, <…> как пройдет полногрудая дама с огромнейшим током на шляпе — в кричаще зеленом во всем; из‐под сквозной короткой юбчонки дрожат ее икры; и до ужаса страшен ее смехотворный наряд, заставляющий ждать, что она вдруг припустится в танец; но глаза ее — грустны и строги; и — как бы говорят: — «ну за что меня нарядили во все это»… Ее жалко… до боли… Может быть: ее муж залегает в траншеях; может быть, — в эту минуту бросается он в рой гранат; глаза — плачут; и — там они; а посадка фигуры, походка и «все прочее» моды заставляет несчастную модницу продолжать «danse macabre»[771] в каменных тротуарах умершего города[772].

Современный танец в «Кризисе жизни» — проявление «дикарства XX века», признак впадения человека в животное состояние. Главным (не вполне политкорректным) аргументом, доказывающим дегенеративную природу современного танца, оказывается его происхождение — негритянское:

<…> и танцевали мы — кек-уок, негрский танец[773]; и «кек-уоком» пошли мы по жизни; <…> печать «Кек-Уока» и «Танго» — отпечатлелися на всем проявлении — в нашей жизни; и она — печать дикаря, которого якобы цивилизацией рассосала Европа; не рассосала — всосала: его огромное тело в свое миниатюрное тельце. И Полинезия, Африка, Азия протекли в ее кровь: в ней вскипели; в ней бродят и бредят: уродливо-дикой фантазией, беспутницей плясовой изукрашенной жизни: бытом, стилем и модами; и даже — манерой держаться. Европа — мулатка[774].

<…> и танцевали мы — кек-уок, негрский танец[773]; и «кек-уоком» пошли мы по жизни; <…> печать «Кек-Уока» и «Танго» — отпечатлелися на всем проявлении — в нашей жизни; и она — печать дикаря, которого якобы цивилизацией рассосала Европа; не рассосала — всосала: его огромное тело в свое миниатюрное тельце. И Полинезия, Африка, Азия протекли в ее кровь: в ней вскипели; в ней бродят и бредят: уродливо-дикой фантазией, беспутницей плясовой изукрашенной жизни: бытом, стилем и модами; и даже — манерой держаться.

Европа — мулатка[774].

Белый предупреждает, что без развития самосознания (то есть — без антропософии) человечеству грозит страшная опасность вырождения:

Если мы не осознаем ближайшей задачи своей, то мулатский облик Европы из шоколадно-лимонного станет… бронзово-черным; и из легкой личины «утонченной» кек-уоковской жизни вдруг оскалится морда негра: томагавок взмахнется. Негр уже среди нас[775]: будем твердо… арийцами[776].