Я не отказываюсь от просьб (вероятно, мне нужно, чтобы ко мне обращались), но я не выношу, когда ко мне обращаются с этими просьбами, когда вздумается, и думают только о своем времени, но не о моем: телефонный звонок меня перебивает, просьба о статье прерывает работу. Я бы хотел иметь возможность строго делить время на недели для себя и недели для других, пусть это и покажется безумием[1169].

Я не отказываюсь от просьб (вероятно, мне нужно, чтобы ко мне обращались), но я не выношу, когда ко мне обращаются с этими просьбами, когда вздумается, и думают только о своем времени, но не о моем: телефонный звонок меня перебивает, просьба о статье прерывает работу. Я бы хотел иметь возможность строго делить время на недели для себя и недели для других, пусть это и покажется безумием[1169].

Когда он говорит о своем замысле романа в категориях «ликвидации», как это часто бывает, Барт подтверждает свое желание нечто завершить и чуть ли не покончить со всем сразу. На одну из карточек он приклеил несколько строк из интервью Феллини в Libération от 18 июля 1979 года: «Я не так много путешествовал, мало читал, не отношусь к типу революционеров с баррикад. Я снимаю фильм, чтобы свести баланс. Я ликвидирую свои акции». Он также более трезво начинает смотреть на свою затею с повторным использованием материала: не является ли его искусство памяти всего лишь эгоистическим пережевыванием одного и того же? В периоды депрессии у него появляется искушение все бросить. Барту кажется, что он блуждает, словно вся его жизнь приняла неосуществимую форму: неудавшиеся вечера, разрозненные фрагменты, уныние, «маринад», слово, которое он давно позаимствовал у Флобера для обозначения своих периодических депрессий: «Когда дно тоски достигнуто, Флобер падает на софу: это „маринад“, ситуация неоднозначная, ибо будучи знаком поражения, она также является местом фантазма, из которого мало-помалу возобновляется работа»[1170]. Ассоциирующийся с одиночеством, горем, промежуточным состоянием между упадком и подъемом, маринад – уже не временное уныние, какое он знавал раньше, но постоянное настроение, омрачающее его дни.

Ясность

Ясность

Фотография… ясное свидетельство вещи, которая была[1171].

Однако в конце жизни Барта было одно светлое пятно. Для творчества, которое всегда питалось фантазмом, конечно, показательно, что смерть застала его на краю незавершенного памятника, большого произведения, рассеянного по фрагментам. Но Camera lucida, книга о матери, отчасти реализует замысел, навсегда поместив память о ней в книгу. Незаметно, почти не отдавая себе отчета, Барт фактически разбивает свое произведение на части двумя сильными жестами, которые дополняют его, придавая ему смысл и будущее. Первый жест – курс «Нейтральное», прочитанный в состоянии шока после случившегося события. Он уточняет ход его мысли, начатый еще «Нулевой степенью письма», и дает ему имя. Второй – составление и публикация книги о фотографии, которая придает великолепную форму сплетению сокровенного и рефлексивного, вызывающему множество отголосков.