Всё бы острить! Мрачная шутка не понравилась ни мне, ни Паше Дорошенко.

РАЗДАВЛЕННЫЙ ДОМ ФЕСЕНКО

РАЗДАВЛЕННЫЙ ДОМ ФЕСЕНКО

Обозревая панораму города, я сразу нашел глазом старый, когда-то окрашенный светлой охрой двухэтажный дом над спуском в порт. Дом на Карантинной был пока цел.

— Вы, кажется, одессит? — опять заговорил штурман. — Есть родственники?

Я попробовал ему в тон небрежно отшутиться:

— Из родственников у меня там остался только старый каштан.

— Как? Какой каштан?

— Дореволюционное дерево каштан. Его посадил мой усатый дедушка в день рождения моей матери.

Дорошенко рассмеялся. Дорофеев помолчал и, хитро поблескивая глазами, как бы соображая, насколько может быть важен человеку старый каштан на старом одесском дворе, проговорил:

— Едва ли к концу войны вы будете помнить этого родственника.

Ершов стоял тут же. Услышав наш разговор, он повел плечом и обернулся ко мне.

— Отчего же? Каштан так каштан, — примирительно сказал он. — А вообще, будет возможность — сходите.

Я взглянул на Ершова с подозрением: нет ли в этой его снисходительности одному мне понятной усмешки? Но решить этот вопрос не успел.

— Та це ж мий дом! — послышался не то изумленный, не то испуганный возглас.

Я оглянулся.

Краснофлотец Фесенко, побледневший, с приоткрытым от изумления ртом смотрел в сторону большого пятиэтажного дома над крутым обрывом. Половина дома, обращенная к морю, была раздавлена. Обнажился громадный, в несколько этажей, простенок с разноцветными квадратами обоев, обломились стропила, торчало железо креплений.

Это было внушительней и печальней, чем осиротевший каштан, с этим я внутренне согласился.

Однако в другой, уцелевшей половине дома продолжалась жизнь: курится дымок над кирпичной трубой, на балконе развешано белье. Вышла на балкон женщина, поставила кастрюлю, перебрала белье.