В голову «Скифа» снова выходит эсминец, он снова оставляет за собой тугой, нарастающий клубами хвост. Радостная белизна отражена в воде, сияет, клубится; и мы, прикрытые этой живой стеною, медленно продвигаемся вдоль ее, продолжая стрельбу.

Залп, быстрая, как молния, вспышка озаряет завесу. Залп.

— Накрытие. На батарее паника. Прислуга оставляет орудия.

Боровик переходит на поражение.

Удары залпов становятся так часты, что их гром и содрогание корабля уже не замечаются нами, и в это время я опять слышу голос Онипко.

Забывая строгий язык цифр, он передает словами:

— Батарея накрыта, больше не стреляет.

А в щель приоткрывшейся двери рубки вдруг заносит свист, точно среди бурного оперного представления пронзительно засвистели с галерки, и слышу торопливо-резкую команду Ершова:

— Право руля!

— Больше не стреляют, — снова радостно повторяет голос Онипко.

— Бомбы! Все под прикрытие, — снова слышен голос Ершова.

Лидер вздрогнул грозно, его как бы подбросило, потянуло книзу, совсем откинулась дверь рубки, посыпались незакрепленные предметы.

Падение обманчиво казалось долгим. Верещагин ухватился за край стола, встревоженно косясь на меня, но, очевидно услыхав опять голос Онипко, принял прежнюю позу — с карандашом в руке.

Бомбы? Торпеда?

Из дымовых труб с шумом выносило пар.

ЖИВУЧЕСТЬ

ЖИВУЧЕСТЬ

В восемь пятьдесят три лидер был атакован с воздуха. Это произошло так неожиданно, что многим показалось, будто корабль поражен торпедой или набежал на мину.

Самолеты сбросили бомбы с большой высоты по площади. Брызги воды и грязи густо метнулись вдоль по кораблю.