Рад, что Вы мне «раскрываете душу»: ведь Вы для меня, с «платонизмом» — новая планета. Я не все понимаю, туго: да и у Вас, платоника — нет языка общего с обыкновенными людьми. И совершенно понятно: женщину постигаешь как противоположно-милое, мужчину — сходно-скучное, ну а платоника? «На луне не бывал», и вид ее вижу — а осязанием не могу нащупать.

Здесь же он пишет о своем гомоэротическом эксперименте, не раскрывая, однако, что он из себя представлял

Сделал опыт «s» — с отвращением. И, верно, никогда не повторю. «Ну их к черту». Все так грубо и — скучно. Вот отчего я делал опыты: меня в воображении манит [С. 212–212].

Сделал опыт «s» — с отвращением. И, верно, никогда не повторю. «Ну их к черту». Все так грубо и — скучно. Вот отчего я делал опыты: меня в воображении манит [С. 212–212].

Хотя со стороны это выглядит более чем одиозно, но Розанов, действительно, полагал, что

в «историю сотворения мира и человека» включена идея и суть и вдохновение к «s» <гомосексуализму — М. У.>. И это-то и есть ноуменальная тайна мира [С. 361],

в «историю сотворения мира и человека» включена идея и суть и вдохновение к «s» <гомосексуализму — М. У.>. И это-то и есть ноуменальная тайна мира [С. 361],

— и она опытно постижима средствами содомического секса.

Православный священник и богослов Павел Флоренский, со своей стороны, как уже отмечалось, тоже «особого греха» в содомском эросе не видел. В ответ на исповедальное розановское признание об «опыте с „s“» и о том, что все проделанное им в его рамках его мучительно угнетало, он по-пастырски успокаивает своего друга:

Дорогой Василий Васильевич! почему вы так настойчиво и беспокойно возвращаетесь мыслию своею к «опыту». В конце концов выходит, что наши роли меняются. Если мое слово нужно Вам, то вот оно: ну, известный писатель, бездонно-глубокозрительный В. В. Розанов слегкомысленничал. Виноват, но заслуживает снисхождения. Это я говорю «по-отечески», как сказал бы Вам духовник. Согрешил, покайся и кончай дело. Конечно, этот грех, даже с аскетической точки зрения, в сравнении с Вашими грешищами, есть только грешок, не более. В Ваших письмах проглядывает какая-то странная болезнь осуждения. Но видно Вы плохо знаете, как сурово относятся ненавистные Вам аскеты к грехам полового характера ante factum {До того, как случилось (лат.)}, и как легко к тем же грехам post factum {После того, как случилось (лат.)}. Что же до меня, то у меня нет и тени осуждения, скорей я подсмеюваюсь (не зло, по-отечески) над проказами Вашей молодости (я же всегда ребенок, хотя «как ночь стара моя печаль»). <…> Уж если Вы про Христа мне пишете невесть что, то право же S является лишь наивностью. Да, и хорошо, что Вы наконец-то поняли, что такими опытами столь же мало можно познать сущность S, как если бы для исследования сущности брака я пошел в веселый дом. Какое это имеет отношение к браку? Конечно, никакого. Так же и S. Теперь возвращаюсь к себе, к Вам, к нам обоим. Осуждаю ли я Вас? Да, право же нисколько, хотя пожимаю плечами, как это Вы до опыта не знали такой простой истины, что S не в том, «что делают матросы» [С. 20].