Скалы и вершины гор были значительно выше нашего эшелона полета, поэтому возникало впечатление, будто полет проходит в каменном коридоре. Душманы все время постреливали. Но, видно, это для нас опасности не представляло, так как экипажи на это не реагировали. Второй вертолет летел за нами в 500 метрах.

В отличие от взлета на аэродромах, где нами создана охранная зона и там мы над охранной зоной винтом набирали высоту, здесь, в Асадабаде, посадка проводилась весьма оригинально. Приблизительно за километр до нашей площадки вертолеты стали резко «оседать», быстро снижаясь. Один из моих товарищей забеспокоился и спросил, не обращаясь ни к кому конкретно: «Что происходит?» А борттехник спокойно, коротко ответил: «Посадка».

Площадка оказалась рядом с бараками, где размещался наш батальон спецназа. Здесь уже находился командир бригады. Он прибыл еще утром и успел разобраться детально в обстановке. Вначале я предложил пролететь на место трагедии, но комбриг сказал, что все охранение в том районе уже снято, всех погибших собрали и везут на БМП в Асадабад. И добавил:

– Оказалось, что из двадцати девяти человек один все-таки чудом остался жив. Мы его привезли. Это сержант Владимир Турчин.

Можно с ним поговорить, но он в очень тяжелом психическом состоянии. – Где он сейчас? – Рядом в бараке. – Он что-нибудь рассказал?

– Да. Он многое рассказал, и, сопоставляя все на местности, я приблизительно набросал картину, которая разыгралась в Мароварском ущелье.

– Так все-таки с ним встретиться или это нецелесообразно?

– Я предлагаю прямо сейчас повидаться с ним, а уже в ходе контакта будет видно.

Меня проводили в соседний барак. Буквально через минуту ко мне подвели из темноты помещения воина, одетого в черный или темно-синий хлопчатобумажный комбинезон (видно, его уже переодели). Я поздоровался – он ответил кивком головы. Он весь дрожал. Не просто немного подрагивал, нет, у него дрожало все – лицо, руки, ноги, туловище. Я взял его за плечо, и эта дрожь передалась по руке и мне. Было такое впечатление, что у него вибрационная болезнь. Даже если что-то говорил, то клацал зубами, поэтому старался отвечать на вопросы кивком головы (соглашался или отрицал). Бедняга не знал, что делать с руками, они очень дрожали.

Я понял, что серьезного разговора с ним не получится. Посадил и, взяв его за плечи и стараясь успокоить, стал утешать его, говорить добрые слова, что все уже позади, что надо войти в форму. Но он продолжал дрожать. Глаза его выражали весь ужас пережитого. Он был психически тяжело травмирован.