офицерами и священниками подняли вооружённое восстание, в стране действуют партизанские отряды, власть большевиков висит на волоске и Сталин, как Ленин, готов крикнуть: “Отечество в опасности!” Но ничего этого не было. Наоборот, страна после коллективизации только начала приходить в себя. А 99,9 % отсидевших кулаков и не думали организовывать вооружённые банды.

Думаю, многое объясняет такая фраза: “Оперативный состав, деятельно следуя этим директивам, приступил к их реализации с полным сознанием исторической необходимости очистить нашу страну от этого контингента”. То есть политбюро ЦК ВКП(б) решило “приступить к решительному штурму” старого мира, который олицетворяли кулаки (даже бывшие и уже “отсидевшие”), офицеры, священники, старая интеллигенция. И действовать они решили не постепенным перевоспитанием, а ножом. Они делали “Великую работу” по созданию нового человека, свободного от старых традиций. При Сталине распространён был термин “перековка” человека, т. е. создание нового человека. Были ликвидированы “враждебные классы” — те, которых не добили во время гражданской войны. Этакая “социальная инженерия”. Также это можно рассматривать и как жертвоприношение.

То, что эти аресты являлись очисткой страны от людей “старого мира”, подтверждал в своих произведениях и писатель Варлам Шаламов.

В 1936 году он, по совету своего шурина, видного чекиста Б. И. Гудзя, и жены, написал на Лубянку отречение от прошлого троцкизма. Их сестра Александра, также знавшая о работе ЧК не понаслышке (арестовали её друзей и её саму за “недоносительство” на них в декабре 1936 г.), считала это самоубийством. В январе 1937 года В. Шаламова вновь арестовали за “контрреволюционную троцкистскую деятельность”, как он считал, по доносу шурина, однако материалами следственного дела это не подтверждается. Он был осуждён на пять лет лагерей. Жена Галина была сослана в Кагановичский район Чарджоуской области до 1946 года, Б. Гудзя во время “чистки” внутри НКВД уволили из органов, а также исключили из ВКП(б).

Этот срок В. Шаламов провёл в Северо-восточном лагере (Севвостлаге) на Колыме, работал на приисках “Партизан”, “Чёрное озеро”, Аркагала, Джелгала, несколько раз оказывался на больничной койке из-за тяжёлых условий Колымы. После лагеря он писал: “С первой тюремной минуты мне было ясно, что никаких ошибок в арестах нет, что идёт планомерное истребление целой “социальной” группы — всех, кто запомнил из русской истории последних лет не то, что в ней следовало запомнить”.

Но что интересно — приказ был секретным. И аресты проводились негласно. О них, как, например, о московских процессах, не писали в газетах, ничего не говорили на митингах, никого не “клеймили”. Почему? Думаю, власти боялись народного гнева, ибо это несправедливо: люди отсидели — а их опять в тюрьму или даже под расстрел!